Vilnius Poker statistics: pages/year*

*Here is statistics for editions of Richard Gavelis' novel "Vilnius poker" both in original and in translations. All editions are plain text, no pictures, no commentaries, as far as I know. Seems books grow thicker, because fonts grow bigger.

Contracted numerals (in Lithuanian, Finnish and Estonian)

Lithuanian shortened forms of numerals are cardinal tenners made of Standard forms (given in brackets):

• 20 (dvidešimt) dvim
• 30 (trisdešimt) trim
• 40 (keturiasdešimt) kem
• 50 (penkiasdešimt) pem
• 60 (šešiasdešimt) šem
• 70 (septyniasdešimt) septim̃
• 80 (aštuoniasdešimt) aštuõm
• 90 (devyniasdešimt) devim̃

In complex numerals only tenners can be shortened: "56" is the Standard "penkiasdešimt šeši", shortened form is "pem šeši". "142" in the Standard is "šimtas keturiasdešimt du", shortened is "šim̃tas kem̃ dù" etc. The shortened forms are used in informal talk, most often for price, age, salary, but also for anything else. They are known at least in biggest cities (Vilnius, Šauliai) for three last generations minimum, so people who are in their 70ies in 2019 say they know them from childhood. Yet these shorted forms are treated as slangish, non-official and are strictly not allowed in official speech, including school lessons, media and so on.

Unlike other numerals contracted forms are not declined, they don't have case endings and do not change by cases or gender.

(UPD 2021:) Besides that, in Lithuanian existed another system of contracted tenners. In Kaunas I heard at least from two people in their 60ies very unusual form "kešimt" (40), which is a contraction of "ke(turis de)šimt" and from one of them form "šešimt" (60), which is a contraction of "šeš(es de)šimt". In both cases the contracted numerals were used in neutral vernacular, that is in a register of urban educated people talking to a stranger. The second example shows that there could be a whole system: trišimt, pešimt, sešimt, although none of these forms was ever recorded or studied, including those I give above from real usage. Inquiries did not give any additional data, except for a general idea, that perhaps these forms are from the South (Dzukija). All of inquired could not answer, if there are any other forms except for these, or there aren't.

These forms remind indeed one pattern known to me, vernacular pronunciation of tenners in modern Standard Russian: 50 /pʲə'sʲat/, 60 /ʂə'sʲat/, where of full pronunciation form remains only beginning and end in very same pattern: пя(тьде)сят, ше(стьде)сят.

Finnish shorted forms are used rather wider, can be used at lessons of mathematics in school or anywhere, where once needs to count quickly. In Finnish shortened numbers are all tenners till 70s, with both parts abbreviated, so first ten numbers are shortened as:

• 1 y (yksi)
• 2 ka (kaksi)
• 3 ko (kolme)
• 4 ne (neljä)
• 5 vi (viisi)
• 6 ku (kuusi)
• 7 se (seitsemän)
• 8 kasi (kahdeksan)
• 9 ysi (yhdeksän)

and 10 kymppi (kymmenen), which does not look like a real abbreviation.

Then go teens, which has the first part from list above and the second part is "to", abbreviation of Standard "-toista", -teen:

• 11 y-to (yksitoista)
• 12 ka-to (kaksitoista)
• 13 ko-to (kolmetoista)
• 14 ne-to (neljätoista)
• 15 vi-to (viisitoista)
• 16 ku-to (kuusitoista)
• 17 se-to (seitsemäntoista)
• 18 kasi-to (kahdeksantoista)
• 19 ysi-to (yhdeksäntoista)

All next till 79 follow the same pattern with "ka-" for 20ies, "ko-" for 30ies, "ne-" for 40ies, "vi-" for 50ies, "ku-" for 60ies and "se-" for 70ies"

• 22 ka-ka (kaksikymmentäkaksi);
• 31 ko-y (kolmekymmentä yksi);
• 42 ne-vi (neljäkymmentäviisi);

and so on, except for round numbers, in which 1st element is abbreviated in other way:

• 20 kaks-kyt (kakskikymmentä)
• 30 kol-kyt (kolmekymmentä)
• 40 nel-kyt (neljäkymmentä)
• 50 viis-kyt (viisikymmentä)
• 60 kuus-kyt (kuusikymmentä)
• 70 seis-kyt (seitsekymmentä), there are also kahekskyt '80' and yhekskyt '90', but there's no shirtened forms for 80ies and 90ies.

These forms are most often used for oral counting, but technically can be used to define price, age or salary. They are totally legal vernacular, allowed anywhere, not slangish, not jargon. Yet they are not included into manuals and are not used in written language afaik.

My sources for Finnish system are rather poor, and I wrote it only to show that Lithuanian brief counting is not the only example known.

Appendix: Estonian contracted numerals:

In Estonian are widely used talkative forms of contracted tens:

• 20 kakskend (kakskümmend)
• 30 kolkend, kolmkend (komlkümmend)
• 40 nelikend (nelikümmend)
• 50 viiskend (viiskümmend)
• 60 kuuskend (kuuskümmend)
• 70 seitsekend (seitsekümmend)
• 80 kaheksakend (kaheksakümmend)
• 90 üheksakend (üheksakümmend)

These are just vernacular forms, they are not regarded as innovative nor slangish, they can from time to time appear in newspapers or on TV. They are not mentioned in dictionaries, but usually are given in practical courses of Estonian for foreigners. They easily included into complex numerals "kolmsada viiskend tuhhi" (350 000). "Tuhh" here is, btw, shortened form of "tuhat" 'thousand'

eile

1. Дж. Даррел. Пикник и прочие безобразия. Говорящий сверток. Филе из палтуса. Золотые крыланы и розовые голуби.
2. Havelock Ellis. Sexual inversions. Это из-за Даррела, который его рекламирует в «Пикнике...»
3. Гастон Леру. Дама в черном.
4. Меир Бадхен. Еврейская чертовщина.
5. Юна Мориц. Стихи 1990х.
6. Ирмгард Койм. Девочка, с которой детям не разрешали водиться.
7. Рассказы попугая. Это арабский аналог индийской «Шукасаптати» («Семьдесят [рассказов] попугая») — сборник новелл о любовных изменах, стержнем которому служит новелла о попугае, оставленном присматривать за женой, пока муж в отъезде: историями попугай каждый вечер отвлекает жену от поползновений уйти к любовнику и удерживает от измены. Обе книги переведены на русский. Стержневая новелла также известна по новолатинскому сборнику Pontianus (старейшая рукопись 1342 года, удивительной красоты издание 1475 года, аналогичное переиздание 1512 года), который сборник на русский не переводился, но был переведен на польский Яном с Кошичек (1530), а также на большинство западно-европейских языков и армянский (см.). «Понтиан ([рассказы] семи мудрецов)» — тоже собрание новелл об изменах, но история о домашней птице там — только одна из новелл. В латинском «Понтиане» и его европейских переводах: «Жил в некотором месте некий мещанин, у которого была сорока, которую он так любил, что непрестанно учил ее древнееврейскому языку и сорока выучилась настолько, что чисто говорила по-древнееврейски и всё, что видела и слышала в отсутствие хозяина, рассказывала ему по-древнееврейски. А еще у того мещанина была молодая и пригожая жена, как вот и у вас, которая его не любила, потому что он ей не нравился. А любила она другого и однажды, когда муж уехал по делам...» (перевод по Яну с Кошичек). — Помимо трансформации языка сороки в тайный для окружающих, любопытно, что во всех трех вариантах история заканчивается по-разному: арабский купец разводится с женой, индийский расстраивается, но после соглашается с попугаем, что поводов для недовольства нет и любит жену не хуже прежнего, а в латинской (и польской) версии жена умудряется так одурачить мужа, что он сам сворачивает сороке шею, в чем после горько раскаивается. (Во вступительной статье к изданию староанглийского, к сожалению, стихотворного, перевода есть перечень всех вариантов развязки, включая тот, в котором жена ограничивает месть выщипыванием перьев на голове птицы: Killis Campbell. The Seven Sages of Rome. 1907. P.XCVII-XCIX.)
8. Е.Хаздан. «Темные аллеи»: Об одной из функций иноязычных вставок в еврейской песне «Afn Temner Alleye».

eile

1. Эйхенбаум. Гакраб. Маршрут в бессмертие. (Последнее довольно странное сочинение.)
2. Гастон Леру. Тайна желтой комнаты.
3. Проделки праздного дракона; Удивительные истории нашего времени и т.п. китайская литература. «Он совсем разомлел и стал походить на слепленного из снега льва, которого придвинули к горящему очагу. Между тем то самое, о чем обычно не говорят, приобрело необыкновенную крепость и стало похоже на птицу-буревестника, проглотившую твердую кость».
4. Повесть о том как Иван Иванович поссорился с Иваном Никифоровичем.
5. Марціновіч. Студзёны вырай.
6. Jonas iš Svisločės.
7. Клубков. Формирование петербургской традиции лингвистической русистики (XVIII - начало XIX века): историко-лингвистические очерки. 2011.
8. מיכאל וועקס. ייחוס
9. Григорий Сковорода. Соч. Я не проверял пока дореволюционные издания, но все издания современные перепечатываются по советскому двухтомнику: Григорий Сковорода. Сочинения в 2х томах. 1973. Не смотря на то, что, как сообщает справка, уцелели автографы Сковороды, уровень издания плачевен: текстология не оговаривается, уровень редакторского вмешательства не указан, комментарии наивные и недалекие. Пример:

   «Вначале сотворил Бог небо и землю». Говорят, что в еврейском лежит так: «Вначале сотворил Бог». А дабы сие разумелось о книге, написано: «Я гиммел, ке я гарец», сиречь: «Сие небо и сию землю».

   Комментарий сообщает:

   С. подвергает критике идею сотворения мира, описанную в книге «Бытие», так как считает «обительный мир» вечным во времени и бесконечным в пространстве. В связи с этим он указывает на противоречия в редакциях соответствующих мест в еврейской и христианской Библиях.

   Вместо умствований следовало бы внимательно читать рукопись и озаботиться переводом иноязычных вставок. Так, цитата «я гиммел, ке я гарец» очевидно отсылает к библейскому «השמים והארץ» (ha-šamaim ve-ha-arec), из чего понятно, что: (a) сам Сковорода смешивает иврит и идиш — заменяя ивритское השמים 'небеса' на идишское ההימל 'небеса'; (b) «ке» — ошибочное прочтение, следует читать «ве», в курсивных почерках XVIII в. «к» и «в» вполне похожи, а по смысле здесь должно быть «ве-» 'и'. (c) Возможно стоит присмотреться к «я», поскольку в западнорусских почерках «а» выглядит похожим на современное начертание «я», а ивритский артикль ה произносится скорее ближе к «а», чем к «я».

10. Борис Слуцкий. Собр. соч. в 3 т.
    • ...Звучанье/ превратилось в молчанье. / Не имевший сравнения цвет/ потускнел, и поблекнул, и выпал из спектра./ Эта осень осыпалась. / Эта песенка спета. / Это громкое «да!» тихо сходит на «нет». [Это на смерть жены]
    • Устал тот ветер, что листал/ страницы мировой истории./ Какой-то перерыв настал,/ словно антракт в консерватории. / Мелодий — нет. Гармоний — нет. / Все устремляются в буфет. // [Это на смещение Хрущева]
    • А мат, который прозвучал, / Неясно что обозначал. [Финал длинного стихотворения о реакции вокзальной публики на исполнение в полночью нового гимна.]
    • Какие новые слова, / склонения и падежи! / Пар, что у них взамен души, / большие прелести имеет. [Похоже на Гладкова, не правда ли?]
    • Шёл дождь и перестал / и вновь пошёл, / а два студента шли и перестали / и вновь идут – / хоть мордою об стол, / хоть душу вон, / доныне не устали. / Пусть засуха с невежеством грозят, / в суровый час скажу без сантиментов: / зло мировое поразят / дождь, / а также двое доблестных студентов. [Мне жаль, что у других народов нет никаких аналогов литовскому Кукутису, но по этому примеру можно оценить, на что это похоже. У Слуцкого это наброски большого цикла, в котором слова «шел дождь и двое студентов» вставляются вместо чего угодно.]
11. Harold Wager. The perception of light in plants // Annals of Botany Vol. 23, No. 91 (July, 1909), pp. 459-489.

Yiddish counting-out game/ Считалка на иврите/ Viena žydų skaičiuotė

Here is the video record of old enough Jewish counting out game (אויסגעצעלונג), which played before seek-and-hide (באהאלטענעס):

(Recorded in Vilnius 2011 by Dovid Katz from Ruvn Seligman from Šilalė in Žemaitija, or in Jewish geographie: Šilal in Zamut.)

Text goes in Ashkenazic Hebrew and in the end switches to Russian and then to Lithuanian:

אֲנִי הַלְכָּתִּי בַּדֶרֶך וּפָגַע בִּי אִיש חָזָק ,שְׁמוֹ קָזָק ,נֶעגײַקֶע בְּיָדוִ .נעֶחאַווֶע בְּצִידּוִ :אָמַר אֵלַי ,דֶענגִי דאַוואַי ,פִּינֶעגוּ ניעֶטוּרִי .וואַזשוּאָק נאַמאָ

Ani holáxti ba-dérex u-fóga bí, íš xozók, šmó kozók: Nagájke be-juódi, nexáv’e be-tsídi, ómer eláj: Dén’gi daváj! Pinigų neturi, važiuok namo.

I went by the road and met to me a strong man named Kozok, nagayka (lash) in his hand, ? on his side, He told to me: (Russian:) Give me money! (Lithuanian:) (if) you don't have money, (then) ride home.

Here are given other variants of this counting-out game, the earliest is:

אֲנִי הָלַכְתִּי בַּדֶּרֶךְ וּפָגַע בִּי אִישׁ חָזָק, וּשְׁמוֹ קָאזַאק. נַאגַאיְקֶע בְּיָדוֹ, וְחֶרֶב בְּצִדּוֹ. אָמַר אֵלַי: דֶענְגִי דַאװַאי! אֵיינְס, צְװֵיי, דְרַיי — דוּ גֵעהְסְט פְרַיי!

Ani holachti ba-Derech Upoga bi Isch chosok, Uschmei Kosak. Nagaike b’Jodei, W’Cherew b’Zidei. Omar eilai: Djenjgi dawai! Eins, zwei, drai — Du geihst frai!

(Recorded in Vilnius/Wilno and in Kaunas/Kowno region: Д.Г.Гальпернъ (Вильна). Б.М.Кассель и А.Д.Пикъ (Ковенск. губ.). Quoted from С.М.Гинсбург, П.С.Марек. Еврейские народные песни. СПб., 1901. №84..)

Another variant is published in 1910, without Lithuanian, but including Hebrew-Russian word play, where Hebrew words are interpreted by Cossak as Russian words, "dam" is Hebrew דַם 'blood' and Russian дам 'I shall give' and so on. It seems to be rather a funny poem, than a counting-out game, unlike two above.

Holachti baderech Upoga bi isch chosok Uschmei Kosak W'nagajke b'jodei W'cherew b'zidei W'omar eilai "Djenjgi dawaj!" W'omarti lei Dal ani W'omar li Komu ti dal W'hiko oissi b'nagaike Schloischo p'omim Ad schejoz'u domim W'omarti lei Dam, dam, dam! W'omar li Wot tak-sche gowori

Ich ging des Weges Und es begegnete mir ein kräftiger Mann; Sein Namen ist Kosak, Und eine Peitsche was in seiner Hand Und ein Schwert an seiner Seite Und er sagte mir: Geld gib! Und ich sagte ihm: (russ.) Ich habe gegeben, (hebr.: ich bin arm) Und er sagte mir: Wem hast du gegeben? Und er schlug mich mit der Peitsche Dreimal, Daß Blut floß. Und ich sagte ihm: (hebr.) Blut, blut, blut (oder russ.: "Ich werde geben")! (Da) sagte er mir: (russ.) Hättest du so vorhin gesprochen!

(S.Beilin. Jüdische Kinderlieder und Spiele aus Rußland // Mitteilungen Zur Jüdischen Volkskunde. Vol. 13. No. 4 (36). 1910. S.128.)

Here one can observe peculiar evolution of vov-ending (ידו): from [oi] to [ei] and then to [i] in Šilalė variant.

UPD: for more variants see here.

eile / В поисках войны

1. Похождения Али Зибака. (Чудесный плутовской роман, переходящий в волшебную сказку и т.д.)

   Прибыв в Дамаск, Али Зибак переоделся и пошел по рынку слушать, что говорят о нем. Один сказал: «Али Зибак спал в Салихйе и убил тысячу джиннов». Другой сказал: «Всё это чепуха! Знайте, что Зибак вошел уже в Дамаск, гневаясь на его жителей. Он открыл рот и проглотил весь Дамаск, а мы сами, того не ведая, находимся у него в кишках».

   Если уж на то пошло, то — перечень любимых арабских книг:

   • Аль Бируни. Индия.
   • Бузург ибн Шахрияр. О чудесах Индии.
   • Аль-Исфагани. Книга песен.
   • Ибн-Хазм. Ожерелье голубки.
2. С.Манкузо. Революция растений.
3. Дёблин. Берлин—Александрплац.
4. Петер Эстерхази. Harmonia caelestis.
5. Кульбак: Панядзелак/מאָנטיק.
6. Фаликов. Майор и музы (ЖЗЛ про Слуцкого).
7. Борис Гройс. Что-то такое про марксизм, довольно отвратительное.
8. Александра Крыленкова. В поисках войны: пять лет в Крыму. 2019. (также продается на ридеро, амазоне и т.д.)

Про последнюю книжку я напишу несколько подробнее, поскольку это первая известная мне книги о присоединении Крыма к России, написанная очевидцем событий с российской стороны.

Автор книги — общественный наблюдатель. И с началом оккупации поехала в Крым, где встречалась с татарами, с казаками, с русскими, с украинцами, со священниками, с военными — со всеми вела полевые беседы и попыталась изложить прямой опыт наблюдения, передать услышанные мнения, не скрывая своих чувств, но и не позволяя себе анализа пост-фактум.

Будь эта книга одной из многих, претензий к ней бы не нашлось. Но наоборот, поскольку других книг об крымских событиях 2014–2019 в России не выходило, трудно удержаться, чтобы не предъявить этой книги сразу все требования — сразу за все книги, которые должны были бы за эти 5 лет появиться: мемуарные, полевые, статистические, фотоотчетные, аналитические, журналистские. Но их нет и за всё приходится отдуваться книге Крыленковой «В поисках войны».

Книга замечательно оформлена фотографиями Вадима Лурье, аккуратно сверстана и написана восхитительно свободным языком — этот момент я хочу особенно подчеркнуть — в ней масса нелитературных выражений, чудесной вольной устной речи, что есть большая редкость и очень радует филологического читателя (меня). Книга разбита на короткие главки с подзаголовками, раскрывающими тему, расставленные в хронологическом порядке. Каждая главка состоит из рассказа о том, что Крыленкова видела и чувствовала сама и огромного количества цитат из интервью и разговоров, которые она собрала в поле, каковые цитаты выражают разные мнения и описывают события от первого лица.

Главки эти раскрывают проблематику, исследованную автором: книга движется от вхождения в поле, первых знакомств, оценки периметра — до рассмотрения конкретных тем, главные из которых две: (не)соблюдение различных прав в пост-украинском Крыму (права собственности, образования, свободы передвижения, собрания, слова, религии итд) и — динамика восприятия российского правозащитника/наблюдателя прав человека — им самим и его украинскими и российскими коллегами. Если посмотреть с другого боку, то книга рассказывает о драматических изменениях общественного климата в России в целом post et propter присоединения Крыма. По мысли автора, вся та ужасная дрянь, которая творилась и продолжает происходить в Крыму, вроде похищений и пыток, с 2014 года начала распространяться на всю остальную территорию РФ, включая Москву и Петербург.

Я прочитал книгу дважды и, коротко говоря, книга произвела на меня впечатление полного ералаша, сумбура, каши. Больше всего при чтении (и особенно при перечтении) мне хотелось, чтобы Крыленкова нашла какого-то блестящего интервьюера, который бы выслушал все ее сбивчивые рассказы, взял все ее материалы и превратил в связную и внятную книгу. Потому что сейчас книга преотлично отражает сбивчивость фейсбучных постов (бравшихся, как я понимаю за основу части повествования), головокружение от постоянного метания по местности и хаос, который воцаряется в голове человека, когда он в гуще событий и именно поэтому не может объяснить, что происходит и даже не имеет времени объяснить (что отрефлексировано на стр. 184). Меня это не радует, потому что читая, хочется делать какие-то выводы, а единственные выводы, которые я смог сделать это то, что русский человек изрядно оскотинился с начала российской инвазии в Украину и что русские в Крыму боялись насилий со стороны татар — и поэтому-то звали человечков. (Это последнее едва ли отрефлексированно автором, и поверить в это трудно, но так следует из рассказов, которые приводятся в книге, нп. см. стр.24 «будет стычка с татарами» etc.)

Это всё, что я имею сказать. Если эксплицировать: то, конечно, «В поисках войны» стоит прочитать всякому, потому что там есть много отличных страниц (нп. «с момента попадания в этот "другой мир" я стала чаще ходить в кафе», стр.180) и потому что книга напоминает о вещах, которые любой нормальный обыватель стремится избыть из сознания. Дальше будут только мелкие замечания к тексту.

Обложка книги просто отвратительна: слова «в поисках войны» поставленные кроссвордом — триумф дурного тона, невольно ждешь его продолжения внутри. Загадка, как это сочетается с пристойной версткой, отличными фотками и добротным внутренним оформлением и изложением.

Стр.3: «Меня зовут Саша Крыленкова. Я занимаюсь ... развитием групп солидарности». Я не знаю, что такое «группы солидарности». Звучит непонятно. Гугл предлагает «группы солидарности с КНДР».

Стр.8: «Это был конец марта 2014. Я приехала в Крым в первый раз... На обед меня занесло в какой-то очень странный ресторан с... возможностью курить прямо в зале». — Просто жаль, что такое хемингуэевское место тонет в болтовне. В России курить в кабаках запретили в июле 2013, годом ранее, а на Украине — еще годом ранее, в 2012. Такая красноречивая деталь о правах, законах, их исполнении.

Стр.9: Цитаты оформлены вразнобой — то огромной открывающей кавычкой без закрывающей, то двумя (стр.14), то обычными кавычками — хорошо бы это унифицировать. Особенно см. стр. 23 — там полная чересполосица.

Стр.9: «у которых на глазах не только рушилась налаженная жизнь, но и сама реальность» — плеоназм, имеется в виду, очевидно, не жизнь, а «налаженный быт». Какая в жопу жизнь после конца реальности?

Стр.11: «В это время в Крыму... всем в головы встроили калькуляторы». И дальше рассказ о продавщице, которая сильно ошиблась в пересчете валют «по шпаргалке». Вот именно такие обороты и усиливают сумбур текста — либо калькуляторы, либо шпаргалка! либо калькуляторы, либо «барышня перепутала». Не надо плодить хаос ради красного словца.

Стр.13: «вообще не брала в расчет затраты на еду. Это было крайне дешево. Настолько, что для жительницы Питера совершенно не заметно» — я, однако, живал в Крыму зимой 2013 и 2012 и по моим ощущениям, там было очень дорого: почти все продукты стоили столько же, сколько в Петербурге (что естественно, поскольку они привозились с материка). Это существенный момент, поскольку по мысли автора «бурный рост цен» и падение уровня жизни начались с весны 2014 года.

Стр.17: О встрече с Олегом Сенцовым (до ареста) «Разговор не клеился. Мое желание поделиться опытом не находило поддержки, а успехи гражданского общества в РФ вызывали вполне понятную, но обидную иронию» — почему обидную? не понятно.

Стр.17: «...осознать в себе имперские повадки... намного сложнее, чем привычным образом сообщить нашей власти о ее преступности» — тут бы разбор.

Стр.19: «когда пророссийская часть крымчан с ужасом ждала крымскотатарских погромов» — это мне кажется неудачным, потому что «еврейские погромы» — это когда режут евреев, а не наоборот. Вот так-то хаос и нарастает в тексте, огого.

Стр.28: «В его представлениях нет крымского украинского бэкграунда. Он знает о том, как люди жили в украинском Крыму, только по рассказам и через призму своего политического представления». — Даже не то, что повтор плох, а первая фраза, похоже, вообще не нужна или выиграет от более простой формулировки типа «Украинского Крыма он не застал».

Стр. 28: «финансировать разные программы, как НПО, к примеру» — пришлось поглядеть в гугл, не очевидно, что НПО=НКО=NGO (я понимаю, что это цитата, но в таких случаях не грех давать и пояснения, чтобы объем непонятного читателю не нарастал с каждой страницей).

Стр. 28: «Мой командир, командир Союза десантников Крыма — бывший командир батальона «Беркут» (он был на Майдане, все видел), и когда под стенами Госсовета он увидел этих же кураторов...» — скобки здесь не нужны, здесь нет отступления, описаны последовательные события. Скобки — лишний графический шум здесь. И если уж решили ставить везде «ё», так уж ставьте и там, где его требуют правила: «всё видел».

Стр. 32: «Очень страшно... было сформулировать, но... в "пророссийской" части крымчан... проснулось... то, что принято называть "гражданской сознательностью"» — это совсем не понятно. Из всего вышеописанного следует, что как раз уровень гражданской сознательности у всего населения Крыма был выше, чем в России (см. раздел о свободе собраний). Но даже если и нет, то что же страшного в сознательности?

Стр. 32: «Ожидание... помощи от властей Украины (которая по понятным причинам не могла быть оказана технически)» — вот здесь автор сам не замечает, как переходит на сов-яз. Что такое «по понятным причинам»?

Стр. 37: «никаких идей не было. как и в Луганске» — нужна заглавная буква после точки: «. Как и в Луганске».

Стр. 41: «На впечатлительную... барышню... это оказало сильное влияние» — уж лучше пусть будет «на впечатлительную барышню произвело сильное впечатление»; не так страшна тавтология (являющаяся среди прочего нормальным стилистическим приемом), как бессмысленная замена на другие слова с другим значением.

Стр. 42: «дети. автоматами» — должно быть «дети с автоматами».

Стр. 58: «Свидетели тех похищений (где они были найдены) сообщают, что в них участвовали непонятные люди в форме». Видимо, «где они были найдены» лучше заменить прямым «в тех случаях, когда свидетели были», если имелось в виду это, а не что-то иное, потому что читается как будто были найдены трупы похищенных.

Стр. 59: «рассказ Ольги, Симферопольской активистки» — «симферопольской» с маленькой.

Стр. 69: «погода кака-/я-то» — плохой, плохой перенос, лучше его исправить.

Стр. 73: «очень многие на это сдымили» — непонятное местное слово, и из контекста не выводится толком.

Стр. 76: «крым-/скотатарская» — не плохой даже, а ужасный перенос! не надо «скотатар», надо прописать для этого слова таблицу переносов при верстке.

Стр. 78: «аэ-/ропорт» — тоже неважнецкий перенос.

Стр. 78: «В Турцию крымчане летали как питерцы в Финляндию близко, быстро и дешево. За покупками, погулять на выходные». Во-первых мне казалось, что петербургцы в Финляндию скорее ездят на автобусах, и разве что самые выпендрежные — на поездах, но не летают на самолетах на выходные. Во-вторых, сам я, живя в Крыму, летал в Турцию (зимой 2012, вроде). Дешево и просто было сесть на поезд до Харькова и оттуда лететь. Из Крыма не было прямых дешевых рейсов. Такие пассажи от автора, не бывавшего в Крыму до оккупации, не подкрепленные цитатами из интервью, мне представляются смутными, идеализирующими до-российскую крымскую жизнь.

Стр. 85: «В 2015 году группой украинских, белорусских и российских экспертов был проведен качественный анализ ситуации со свободой передвижения в Крыму. Была проделана очень серьезная и профессиональная работа. Попробую рассказать о результатах своими словами» — здесь бы не помешала ссылка на исходные публикации этих экспертов.

Стр. 85-86: «Международный и Европейский суд выработали позицию... согласно которой документы, выданные властями, de facto не могут игнорироваться. Сделано это должно быть с целью сделать / жизнь... "более сносной..."» — непонятное место, даже не из-за повтора "сделано с целью сделать", но — что было сделано-то? Суды приняли какую-то резолюцию? «выработали позицию» не воспринимается как «сделали нечто».

Стр. 89: «—В какой форме?» — опечатка, должно быть «фирме».

Стр. 92: «У некоторых [религиозных] организаций нарушились прежние связи. Например, не могут льготно печатать свои материалы...» — звучит совершенно загадочно, о какой льготной печати идет речь? Слово «например» указывает, что утрата льготной печати — частный случай нарушения прежних связей. Ни черта не понятно.

Стр. 95: «Часть приходов у нас забрали, часть приходов мы закрывали сами, потому что часть имущества в них принадлежала украинским бизнесменам, а мы не хотели их подставлять» — совершенно не понятно, что имеет в виду епископ Климент. Между прочим, здесь даются цитаты из опубликованного интервью, но не указываются купюры, как будто это не выдержки, а сплошной текст.

Стр. 98: «Очевидно, что количество перерегистраций... казались золотым дном для всякого рода юридических». В конце выпало слово — «фирм», «бизнесов»? «Количество» лучше бы заменить на «огромное количество» или «обилие», а вместо «казались» лучше согласовать глагол по числу «казалось», впрочем, это уж мелочи.

Стр. 102: «Количество... СМИ, зарегистрированных в Крыму, сократилось на 88%. При этом перерегистрацию прошли только 232 СМИ, что составляет 8%». То есть до перерегистрации в Крыму было 2900 зарегистрированных СМИ (232/8*100), так? NB: открыл первую попавшуюся статью, выходит, что примерно так: «на момент вхождения республики в состав РФ, по данным республиканского комитета по информации... было зарегистрировано 2662 печатных издания» (Л.Г.Егорова. Трансформация рынка печатных СМИ республики Крым нового времени // Гуманитарный вектор. 2018. Вып.13. №5. Стр.64.)

Стр. 121: «Возможно, в не столь уж далеком... 2009 году Украина заключила с Китаем договор...» — что значит «возможно»? «возможно заключила»? Если имелось в виду «в не столь, возможно, далеком, сколь отличном от нынешнего», то лучше убрать «возможно», чтобы исключить двусмысленность.

Стр. 124: «Веджие бита (бабушка, крымскотатарский)» — лучше бы писать такие титулования через дефис «Веджие-бита», чтобы «бита» не читалось как страдательная форма глагола. Ср. в нормативном справочнике: «Составные части арабских, тюркских, персидских имен, обозначающие социальное положение, родственные отношения и т.д., а также служебные слова (ага, ад, ал, ас, ар, аш,, бей, бек, бен, заде, зуль, ибн, кызы,оглы, оль,паша, уль, хан, шах, эд, эль и др.) пишутся со строчной буквы и, как правило, присоединяются дефисом, например: Керим-ага, аль-Фашид, Ибрагим-бей, Ахмед ибн-Абдуллах, Мамед-оглы, Сейф уль-Ислам, Ахмад эд-Дин, Омар аш-Шариф, Садах зуль-Фикар, Мохаммед эль-Куни, Сулейман-паша, Измаил-бей, Кёр-оглы, Турсун-заде» (Розенталь).

Стр. 126: То же, что и выше: «Бекиром агъа», «Бекир агъа».

Стр. 139: «...у многих государств есть право на убийство, а те, которые не декларируют своего права на убийство, делают это без письменного права» — без конкретного примера (я таких примеров не знаю), это звучит чистой демагогией. Какое это государство не заявляет письменно своего права на убийство и делает это тайком?

Стр. 159: «В комментариях... можно найти и дискуссию» — дальше дается несколько абзацев в кавычках, но не понятно, сколько там реплик, сколько участников. Лучше бы выделить новые реплики тире, как в диалоге.

Стр. 171: «Ненавижу этот зал. Он совсем не похож на зал заседания. И никакая мантия на сидящем на месте председательствующем не может вернуть это ощущение». Лучше бы просто написать «не делает его залом суда», ведь ни о каком «ощущении» выше не говорится. Кошмарный оборот «на сидящем на месте председательствующем» я уж оставлю без внимания.

Стр. 172: «Этот же удивительный суд придумал формулировку: "Суд по продлению меры пресечения (!!) объявлен закрытым в связи с нестабильной социально-политической ситуацией". И поэтому даже в суд жителей Крыма не пускают".» — в конце лишняя кавычка. Откуда цитата, впрочем, не вполне понятно.

Юбилейный путеводитель по СПб (фрагменты)

1. БЕЛЫЕ НОЧИ

Невозможно представить себе Петербург без белых ночей. И хотя длятся они всего два с половиной месяца, именно они в значительной степени составляют своеобразие этого города.

Еще в XVIII веке английский путешественник Ричард Уолтон в «Письмах с русского Севера» писал: «Уже далеко на севере от Лондона, я гуляю по улицам Петербурга, чувствуя на моих щеках холодный бриз... Здесь солнце никогда не заходит; его широкий диск лишь касается горизонта, вечно лия свой свет. Направляясь в Архангельск, я жду от севера большего: там исчезают снега и мороз, там мы можем открыть теплые моря и феномены не имеющие равных. Что ждать от страны вечного света?»

Именно белым ночам петербуржцы обязаны цветом своей кожи: загорев за три месяца постоянного солнца, они уже никогда не становятся светлее черного. Дело в том, что когда заканчивается время белых ночей, в Петербурге выпадет снег, который лежит до поздней весны. На фоне засыпанного снегом города единственной светопоглощающей поверхностью оказывается кожа петербуржцев, почерневшая за лето. Самое любопытное, что говорить о генетическом наследовании этой своеобразной мелании не приходится. Младенцы рождаются в Северной Пальмире совершенно белыми (если их родители не были неграми) и чернеют только потом. Поэтому первый год жизни ребенка можно легко определить, зимой он появился на свет или летом. Если летом, то от обилия солнца ребенок чернеет сразу. Если зимой — то первые полгода он остается белым.

2. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Само название города восходит к финско-прибалтийскому топониму Linta-Sikku ('летучая свинья'), и Петр Романов, построив город, хотел оставить за ним местное название. Однако, в момент торжественного наименования (26/VI/1703) как раз произошел ряд процессов в финской фонетике, из-за чего старое название Линта-Сикку стало звучать как «Петербург». Событие это, хотя и произошло при большом стечении гостей, приглашенных на торжественное открытие города, не вызвало больших толков, поскольку такие внезапные фонетические изменения не были тогда редкостью. Через 6 лет тоже самое произошло с Нотебургом, который вдруг стал Крепостью Орешком.

3. КОМАРЫ

Одна из самых необычных петербургский традиций — выставлять на подоконник отворенного окна блюдечки с кровью, как правило бычьей или куриной. Этот обычай не имеет, разумеется, никаких языческих корней, и связан он с обилием комаров. Город, как известно, построен на болоте, и в летние месяцы подвержен легким землетрясениям, совпадающим с наводнениями. Колыхание зыбкой почвы заставляет комаров покинуть насиженные гнезда, а подъем воды позволяет им добираться до высоких окон, обычно недосягаемых.

Чтобы обезопасить себя от кровососущих насекомых, с XVIII было введено правило, разрешающее использование крови животных. Сам обычай был перенят у местного населения, славящегося сноровкой. Блюдца с кровью, поставленные на окно, отвлекают комаров от людей, домашних животных и птиц. В бедных семьях издавна кровь заменялась краской, брусничной водой и клюквенным соком, а с XX века и кетчупом.

4. РАЗВОДНЫЕ МОСТЫ

Памятником одной из самых величественных традиций Петербурга остаются разводные мосты. И хотя сама разводка мостов уже почти 200 лет разрешена только в зимнее, несудоходное время, разводные мосты остаются гордостью Северной Венеции.

Изначально мосты разводились в судоходный период, чтобы корабли могли пройти в порт, находившийся тогда за устьем Невы. Однако ряд географических неожиданностей привел к тому, что в 1714 году указом Петра I было запрещено разводить мосты «окромя крепкого льда стояния». Причиной послужило то, что острова, не удерживаемые мостами, начинали дрейфовать в Балтийское море и далее на Запад. С этого времени мосты разводятся только когда Нева скована крепким льдом. Левую часть Кронштадтского моста, связывавшего Кронштадт и Васильевский остров, можно видеть неподалеку от Косой линии.

5. ДВОРЫ-КОЛОДЦЫ

Едва ли не оригинальнейшая деталь петербургской архитектуры — так называемые «дворы-колодцы». Это узкие глубокие бассейны колодезного типа, занимающие внутренний двор жилого дома. Особенность «колодцев» в том, что они уходят не столько в глубь, сколько в высоту, поднимаясь от фундамента до последних этажей здания. Как правило, во внутреннюю, подводную часть бассейна выходят окна жилых квартир, и жильцы имеют удовольствие любоваться всем происходящим в наполненном водой и солнцем «дворе».

Служат «колодцы» как для купания в жаркие летние месяцы, когда Нева мелеет, так и для разведения промышленных и декоративных пород рыб.

Само правило расположения колодца во внутреннем дворе дома известно во многих культурах, в том числе и в аборигенной; но только в Петербурге, с его возникновением, этот обычай приобрел полную социальную и архитектурную завершенность. Широко известны дворцы-колодцы графа Шереметьева и братьев Орловых, не уступающие в роскоши римским термам. «Колодец» генерал-майора Ягужинского был пристанищем первой в России коллекции тропических рыб (в последствии передан вместе со зданием Кунсткамере).

К несчастью, те же «дворы-колодцы» по сию пору являются причиной осенних наводнений — настоящего бедствия для города. Происходит это потому, что перед зимой колодцы принято прочищать, для чего вода, стоявшая в них, сливается в Неву и ее рукава. Переполняемая сливом такого количества колодцев, река надолго выходит из берегов, затопляя 2/3 жилых районов. Однако, петербуржцам и в голову не приходит отказываться от этой прекрасной традиции, столь глубоко укоренившейся в их быте, и уже занявшей своё место в ряду символов города.

Автобиографии одного автора, а прежде студиоза, изложенные им самим

Университетом я приемлем не был, бо из падежей всех знал только скотской, за то же профессор Шлоцер изволил мне указать, что коновалия не есть наука грамматическая и на дверь. Так был я отриновен до первой же линии, где морской солдат и офицер Хрущов стал моею amla materию, обуча меня буквам и дая мне непрестанно вместо сосца пивную крушку. К ледоставу мог я сравнить успехи свои со успехами гг. студентов и нашел их равными. Тем возгордился и стал воровать из-подо снегу репу в садке г. Тредиаковского, отчего вскоре произошла перемена моея судбы.

Застав меня за таковым рачением к своим репам, г. Тредиаковский определил меня в свою экономию. Наука та была мне не столь трудна, сколь непостижна: копусту я тухлил, мясы усушивал неуместно, что вызывало покражу со стороны соседских котов, преподлых и алчных уродов. Истощась к весне терпением, а равно тревожась возможным разором, г. Тредиаковский ввел меня в секретарское занятие. Тому была причина в занятии евоном. ‎

Всякий вечор приохотился он к езде на известные Острова для провождения времени в упоеньях и негах. Возвратясь, несомый, марал он листы в несознании себя, а другим днем задавал мне исправно переписать. Как руки его я читать не мог (да и сам чорт не вымог бы), писал я сам собою, что в мозг взбредывало, а после поднося. Листы сии к осени сложил он в книгу, коя стала преславна под наигромким титлом, быв распеваемая петербурзкими извозчиками на манер гондоглиерами пения Тассовых октав. Слава и почесть прозябла, однакожде, меж нас с господином Моим ревность и был я сманен театральною дирекциею для делания пиес для г. Сумарокова, запойного как никто. ‎

Утвердившись в кулисе, произвел я многие плачевные комедии как-то Гамлет, Семира, Синав и Трувор, Хорев, Роксана и Владимир, Тохтамышь, Алкивиядуш и прочия — соль их прямо классическую черпал я в запьянцовском окияне, кой всегда малее трактирного стола, а кормчии мои были вновь студиозусы, пересказующи всяк кто кое знал да таким разнобоем и плюрогласием, что гистории мои слогались преоригинальные.

Был осенен я благосклонностию актерского полу и жизнию беззаботной и со временем все то иссякло. Гг. Ломоносов, Тредиаковский, Сумароков перемерли через свои пиянства и бранчливость, жолтую их желчь разливавшую в краниум, г. Барков изошел белою горячкою и вознесся на вервии, гг. Костров Ермил и Маиков писания оставили и перешли в одно только аль-коголу жрение и тем остался я возвышаться на опустелом мелкотравчатом поле российския словесности, где чахлыми плевлами теснилися гг. Херасков, Емин, Чулков, а далее Бобров, Глинка, Сумароков 2ой, Озеров. Таковые все девок и пиянства чужались, а которые нет, те пили сам-большой и украдкой и уныло и тем стало уныло всюдно; Парназ же пребывал пуст и тучами сокровен, но тем часом завелись войны: с пруссаком, туркой и свеями. ‎

В краткое время узнал я всецело, сколь союз с Марсом противо естества и губителен и неславен. За венцы имел я круглое ненавиденье поносное от жителев, за пир виктории имел гнилые помои, поветрия, констипации, изгагу, за облачение славы имел рубище кроваво. Не чаял спасение в гибелях, но вошед в Кралевец приял наставление от Жидовского философуса.

Как регименты топтали жизнь нежну, узрел я малый целар и во оном пивное радение. Как возможно сие воскричал я коли живот твой в вершке от байонетов есть? А нам до того дела нету отрек философ, трынк мит гоминибус пацифицибус унд их гоб гефолгет ди бератунг со всем серцем.

Филозоф был пиян и такожде с ним паства имела веселие среди военныя непогоды, чему я дивился много и вопрошал чему пиешь? Филозоф же отвечал мне с важной учтивностию. Пию ибо теперь 8 час. И тем и меня наставил.

Присел я и за стол, уверенный что кратко, но вот уж стою посреди града Ганговера на каменном брезе без имения денег. Так принужден я был возобновить еволюции мои из начала учением абецедла. Но колико вокруг не было падежа ниже людского, ни скотского, тем был я и рад возвернуться ко падежу граматикальному, ко елементам, что они неубивчивы уже одно и животы щадят. ‎

eile

1. S.Beckett. Molloy. Не знал прежде, что это так хорошо, и что оттуда Саша Соколов.
2. Латынина. Вейский цикл.
3. Горват. Радыво Прудок. Мне дак вельмі добра. І файны выпадак матываванасьці мовы сюжэтам.
4. L.Gitelman. Sign, storage, transmission. Хороший обзор западной текстологии, герменевтики (не в русском ужасном смысле), документоведения.
5. N.Basbaner. On paper.
6. A.Monro. A paper trial.
7. R.Gavelis. Jauno žmogaus memuarai.
8. Kurt Vonnegut. Happy birthday, Vanda June. Милая пьеса со специальным нарушением единства времени.
9. Григорий Поташенко. Староверие в Литве. «Такое утверждение является, видимо, составной частью присущей науке этики, хотя оно, может быть, примыкает к религиозному аспекту самой науки, потому что в этой обязанности есть нечто священное». Сколько раз не открою — столько раз это неожиданная книга.

Серце пана Мечислава

В субботу пан Мечислав пил каву из приличной филижанки и наблюдал в окно, как падает снег и советская власть.

— Теперь литвин совсем распустится, — сказал пан Мечислав и налил еще кавы.

В понедельник на работе коллега Бируте начала говорить не совсем понятно. В конце ее непонятных фраз стояли вопросительные знаки.

—Може бути, — попытался найти компромис пан Мечислав.

Ранее, по его нетвердым воспоминаньям, они разговаривали с пани Бируте на русском языке, взаимно морщась. Но сейчас пан Мечислав не был так в этом уверен. Возможно, что они разговаривали на советском языке, от какого теперь верно с каждой секундою остается всё меней и меней, а к вечеру верно ничего не останется.

Идучи домой, пан Мечислав проверил доступность красного штандарта на публичном доме. Штандарт имелся, но выглядел подозрительно, будто намагался стать полосою литовского флажочка. Затем пан Мечислав снова увидел в теплом сугробе пьяного литвина. Пан Мечислав потыкал его зонтиком:

—Вставай, литвин. Ты распустился, а права пить больш не маешь. Вставай!

Послушный зову, литвин кругом встал и на завтрашний вечер что-то грохотало.

—Вось почалися погромчики, — промурлыкал пан Мечислав, — а жидочков и нема.

Тогда пан Мечислав решил бороться с беспорядками так как мог. Он пошел в комнату, где стал кормить меченосцев циклопами и ждать, когда меченосцы наберутся сил, окрепнут, восстановят орден и наведут в балтийском крае порядок (кажется, "порядок" по-немецки тоже будет "орден").

В середу к пану Мечиславу подойшли детки около моста. Они не были грубые и просили что-то дивное, как например, луну или сыр. Пан Мечислав впервые столкнулся с ситуацьей, когда понятно что говорится, но не понятно ничего, что говорится. Пан Мечислав опустил зонтик и тогда детки сняли с зонтика снежный купол. Втроем они перевернули его, еще раз перевернули и положили на воду. Купол превратился в медузу и, махая щупальцами, выплыл на середину реки, где и стал есть льдины. Детки подековали пана Мечислава и ушли. Между паном Мечиславом и парасолькой произошел тяжелый разговор. К концу разговора река почти очистилась и стала пахнуть весной. По возврате домой парасолька была помещена в наказание в угол, где от срама плакала слезами.

Всё наше житье, — написал в тот день пан Мечислав в деннике, — мучение и дивление. И чему же больш радоваться?

В четверток с утра весна еще боле продолжалась. Пан Мечислав был склонен объяснять это постопневым отдалением Сибира. И то, и другое он имел основания личить сезонными явлениями. На Большой Погулянке неции повесили таблички с фамилией Барановского. В этом усматривался намек на порядок — Барановский был должен пану Мечиславу 38 злотых еще с часов Польщизны в теренах Виленских и потому пан Мечислав был радым, что Барановского распубликовали, причем на доме пана Мечислава размещалось именно число 38, а откуда як не с небес могли быть видны такие щегульности?

По мере спускания по Большой Погулянке можно было адмировать таблички с числами и фамилией Барановского чуть ли не на каждом доме, они были упорядочены от больших к малым и наглядно иллюстровали тот факт, что Барановский был человеком ветренным и наделывал многое множество долгов нешляхетно. Это была на редкость приемная обсервация.

Возвращаясь вечером по Горной, пан Мечислав увидел, что и с Калиновским случилась распубликация, причем невернутые пану Мечиславу 18 злотых остались незабыты. На сходах пред дверьми пана Мечислава сидели килькие зайцы во всей своей невытлумачальности. Пан Мечислав отварухнул их парасолью и протерся внутрь, стараясь не распахивать двери широко. Меченосцы покуль росли медленно, но уже дисциплинированно плавали свиньей.

В пяток из окна была видна только зелень, але трефно подобная да частки стяга литовского.

Зайцы, виденные во дворе в пятницу, окрупнели. Такой заяц, встав на задние лапы, мог бы уже играть на фортепиано.

— Нибы зайонц, але пыскам чысты Хопин, — подбодрил зайца пан Мечислав и пошел вниз Погулянкой, любуясь на долги Барановского, которым вскоре предстояло быть возвращенными, очевидно. Ниже он встретил лося — совершенно вылитого пана маршалека Смиглу в сопровожденьи лосихи, совершенно вылитой пани Смигловой.

Выглядело всё сие очень ободряюще, но тем не менее — только одного порядка ради — встретив далее милициянта, пан Мечислав дозволился того упикнуть:

— Ведлуг пана комиссара мусимы юж чолгать ци полевать?

Пан комиссант, несколько испуганно огляделся, никак не ожидавший, что его ведлуг так заметен со стороны, и умолительно прижал руку к сердцу. Ясень тем часом сбил с него фуражку.

В субботу во время мши пан Мечислав был весь час незадоволенным ухильностью ксёндза. Он навет стал той опинии, что вепрь бы бы больш добрым ксёндзом, бо хоть и крюкает, але при том не может кламать и лгать и не желает.

— Так он свинья фальшивый, а так буде правдивый.

Если отвлечься от происходящего, то пан Мечислав мел рацию — наприклад, слова о вкушении тела и крови в устах вепря звучали бы куда более эффектно, коли не сказать — преканально.

Мотивы ухиленья ксёндзова объяснили парафяночки, ведлуг которых в город спешили советские панцервагены для порядка. Пан Мечислав также рассказал свой погляд, и конклюдуючи его изрек:

— Треба порядковаться, кабы был порядок.

Сам он, уж конечно, пошел следить за порядком туда, где панцервагены прибывали для выховальных целей. Он и сам ощущал себя выховальной целью и это было более звыкло, чем то, что всё более было обступало. Чем далее он шел, тем более ему встречалось зверей, и еще более птиц. Дрозд, оказывается, успел прилететь и с великим сарказмом восклицал с галины:

— Лабай герай. Лллаб-бай герай.

Понятно было, что он говорит это только потому, что на таких словах удобно картавить. Кругом слетались шпаки, гжегжулки, пардвы, сроки и многие декламовали вирши патриотичные. Кеды пан Мечислав добрался до панцервагенов, то их ледва было видать по-за мурмурациями.

Пан Мечислав вышел трошки вперед и повторил:

—Треба порядковаться, кабы был порядок.

Панцервагены стояли совершенно потерянными. Неций бобр покусывал колесо. Сорока, маша хвостом, притупилась на бронелюке и кричала «насрать, насрать», обильно ся испражняя на влаз люковы. Шерны проходили мимо, роняя катышки, а мышь складала в дуло запасы стравы.

Незнаёмы елень подошел до пана Мечислава и с размаху чмокнул в паличку.

— Не тре литвинских вольностей! — взвизгнул пан Мечислав. Но елень был цалкам не литвинский, чистой польской сказал он «пше!» и поцеловал пана Мечислава еще раз, невероятно плавно двигая шеей, будто плывущий уж.

Так скончился тый тыдень, за коим континовали иншые.

Русские прописи

1. Метода скорописания в семи уроках, составленная М.М.Бранцевичем. М., 1844. (рекомендуется для фантасмагорических картинок с булавками). —36 стр.
2. Почерк русского чистописания. М., 1856. —16 стр. Без автора. Цензор Н. Фон Крузе, литография Кудрякова. Бесконечное морализаторство, адресованное низким сословиям: «Не должно стыдиться низости своего происхождения».
3. Русские прописи, заключающие в себе курс чистописания и скорописи в постепенном порядке расположенный по новым методам Мидолли, Берлинера, Неделина и других иностранных каллиграфов. Писал и издал учитель 3й московской реальной гимназии Н.Градобоев. М.: тип. Вл. Готье, 1858. —22 стр. Содержит рекоммендации писать «под темп».
4. Прописи для скорописного почерка. Изд. Лермантова и Ко. СПб., 1860. Хорошая группировка по начертаниям (р, у; ж, ф). —13 стр.
5. Народные прописи для народных и приходских школ А.Брайковского, руководителя сельских школ и педагодических курсов. М., 1878. —14 стр. (Содержит нерегулярное «в» без верхнего выноса и умеренное морализаторство)
6. С.Вольченок. Самоучитель полного курса каллиграфии и скорописи. 1 отдел. 4е изд. Могилев, 1893. —42 стр.
7. Я.Н.Подземский. Самоучитель полного курса каллиграфии и скорописи по методу С.Вольченка. Смоленск, 1902. 4ый отдел, сугубая чертежная каллиграфия, никакой скорописи. —18 стр.
8. Курс каллиграфии и конторской скорописи в шести отделах. 5е изд. Петроград, [1915?] —142 стр. Содержит много художественной каллиграфии, но служебные почерки также разбираются, есть последовательности построения букв и т.п.

Графологические пособия, преимущественно бредовые.

1. И.Ф.Моргенштерн. Внутренний мир в почерке у псевдолюдей. СПб., 1910. (С посвящением жене, нуну.) Психологические рассуждения о притворстве («запутанный характер почерка Юрия Мнишека»). Интересные вульгарные заставки в стиле модерн. —44 стр.
2. А.И.Колтунова, П.Г.Кулагин. Описание частных признаков почерка. М., 1971. —40 стр. Брошюра «рассчитана на экспертов криминалистических отделов органов внутренних дел». Там есть описания некоторых лигатур с примерами, но терминология не совпадает с дизайнерской: «угловая форма движения при выполнении подстрочного элемента буквы у». В конце есть пример очень усредненного советского почерка.
3. В.И.Кравченко. Графология: характер по почерку. Учебно-методическое пособие. СПб.: ГУАП. 2006. —93 стр. Это пособие, утвержденное к изданию советом С-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения состоит из сентенций типа «Люди маленького роста увеличивают беспричинно хвостики букв в, д, р, у и т.д.», «наибольшая значимость графологии, на наш взгляд, проявляется в решении семейно-бытовых проблем, при создании семейных пар» и проч. в том же духе.
4. С.И.Петрова. Теоретические и методические основы диагностирования психологических свойств исполнителя рукописи по почерку при расследовании преступлений. М., 2007. —33 стр. Автореф. к.ю.н. На Чезаре Ломброзо ссылается, думаю, этого достаточно, чтобы не читать.
5. В.П.Потудинский, М.В.Потудинский, И.А.Воротов. Рекомендации по подготовке и отбору сравнительных образцов почерка для исследования малообъемных записей. Учебно-практическое пособие. Ставрополь, 2013. Всякая нудятина («каков рост исполнителя надписи?»). —32 стр.

A lid tsu svischen afn veg

איינגעשלעכטלעכע ליד

,הער אָסוואַלד

פֿון וואנען

,ווייסט איר מיינע גוסטן

?ווייסט איר מיינע נאמען

,הער אָסוואַלד

,זייט מוחל

,זייט צערטל

זייט פֿאָרזיך

.מיט מיר

ווי פֿייגל

,אין שטייגל

,ווי פרוי אין א גוףֿ פֿון א מיידל

איך ווארט אויף א שליסל

.ווי א פֿארמאכטע טיר

מיר קומען און גייען, מיר קונען און גייען

.לאנגזאם ווי א לבנה

,קושט מיר, הער אָסוואַלד, קושט מיר, הער אָסוואַלד

.אָבער — קושט מיט א כוונה

,הער אָסוואַלד

,קומט נעענטער

,אויב איר האָט א פֿראגע

.האָב איך איין אן ענטפֿער

,אָן ווייבער

אויף לייבער

,איר פּויקט ווי א פּויקער

.איך בלוז ווי א פֿייפֿער

איך האָב יא געטראָפֿן, איך האָב יא געטראָפֿן

,סיי מלכאָלעך סיי טייבלעך

אָבער הער אָסוואַלד, אָבער הער אָסוואַלד

.איר זייט אומפֿארגלייכלעך

די שיפֿן

זיי שווימן

דורן זיינע וועגן

.זער אינטימן

די מייוועס

זיי שוועבן

איבער די כוואליעדיק

.בריסטן פֿון לעבן

און איך

...פֿארווייל מיט הערן אָסוואלד

eile

1. Rabih Alemaddin. The storyteller or Hakawatti.
2. С.Паэбо. Неандерталец: в поисках исчезнувших геномов.
3. О'Генри. Короли и капуста.
4. Баха ад-Дин. Саладин победитель крестоносцев.
5. Сюньцзан. Записки о западных странах.
6. Книжанич, описание Сибири. Есть 2 издания: «Повествование о Сибири: латинская рукопись XVII столетия....» (1822) — там параллельный текст, а русский перевод местами небрежен. И есть более тщательный перевод в сб. «Сибирь в XVII веке: сборник старинных русских статей» (1890).
7. Р.А.Орехов. Обрезание в древнем Египте.
8. Цитрон (שמועל לייב ציטרון): Выкресты (משומדים) — это часть его многотомных очерков по истории еврейской литературы (там еще есть том «שתדלנים») и «Знаменитые еврейские женщины» — умиротворяющее чтение.
9. Н.О.Пружанский. Возникновение достопримечательного города Сеченовки.
10. Эко. Маятник Фуко.
11. Калевипоэг. (Гораздо более безумная книга, чем можно ожидать: там они дарят саамам по уговору книгу всех своих законов, которые сами так и не прочли.)
12. И.Земцовский. Похоронная причеть как этномузыковедческая проблема. etc.

«Улисс»: о недостатках перевода Хинкиса и Хоружего

Недостатков у того русского перевода «Улисса» Джойса, который считается каноничным и регулярно переиздается, всего три:
1. Первый недостаток — изначальная символическая трактовка. Центр тяжести перенесен с перевода на комментарий, а в комментарии — на аллегорическое прочтение, аллюзии, отсылки и всё, что угодно, но только не честную работу переводчика. Недостаток этот совершенно фатальный, он превращает живую книгу в памятник, в символ, а отсюда вытекает необязательность точного, добротного перевода — он подменяется истолкованием и верой (в замечательность оригинала).
Хинкис был переводчиком средней руки и что его подтолкнуло взяться за сложную и амбициозную задачу русского Улисса — неизвестно. Хоружий — не переводчик, зато, насколько можно судить по публикациям — человек, имеющий вкус к эзотерике, герменевтике, мистике — всему тому, что мало помогает в работе над художественным текстом, передающим вульгарное просторечие, скабрезные шутки, пародии на официозный стиль и множество других регистров живой речи во всем ее многообразии.
2. Из этого первого недостатка неизбежно происходит второй — техническая слабость перевода. Перевод Хинкиса и Хоружего, при некоторых удачах, в целом крайне слаб. Он содержит большое количество фактических ошибок.
(а) Стивен Дедал на берегу залива:

Here, I am not walking out to the Kish lightship, am I?
Я что, собрался идти до самого маяка?

Чтобы lightship (плавучий маяк) превратился в просто маяк, требуется проигнорировать грамматику или по-детски решить, что lightship — это shiplight, свет для кораблей. В оригинале же «корабль-со-светом», плавучий маяк. И весь смысл фразы сводится именно к этому — невозможности дойти до Кишского маяка, потому что он не на суше. (Заодно переводчики выкинули название маяка, который еще не раз подмигнет в оригинале.)
(б) Вот Стивен вспоминает свой сон о Востоке:

The melon he had he held against my face. Smiled: creamfruit smell.
У него была дыня, он ее поднес мне к лицу. Улыбался; сливками пахнул плод.

Сливки вместо экзотического фрукта рупеллии (creamfruit) — такая же ошибка незнания двусоставных английский существительных, что и маяк вместо lightship.
Затем он вспоминает сон вечером, но переводчик уже не помнит его:

A creamfruit melon he held to me.
Он мне протягивал нежную как сливки дыню.

Непонимание грамматики переводчики маскируют растолкованием «нежную как сливки», хотя в оригинале ничего подобного нет; хотя они забыли, что в прошлый раз такое же место переводили иначе, запахом, а не нежностью сливок.

(в) Блум смотрит на просыпающуюся жену:

He looked calmly down on her bulk and between her large soft bubs, sloping within her nightdress like a shegoat’s udder.
Он спокойно смотрел на ее полные формы и на ложбинку между мягких больших грудей, круглившихся в ночной рубашке, как козье вымя.

Трактовка sloping как «круглившихся» — ошибка. В тексте прямо сказано, что сиси (bubs это не груди, а неофициальное, домашнее словечко) большие и мягкие — куда уж им круглиться при действии силы тяжести у приподнявшейся на локте в постели оперной певицы, — и далее они сравниваются с болтающимся козьим выменем. Это и лексическая ошибка, и зрительная да и против здравого смысла. Slop означает переплескиваться через край, колыхаться. В общем, сиси бултыхались как козье вымя.
(Также и в другом месте, о старухе Блум думает уличным словом: «Old shrunken paps», а Хинкис и Хоружий снова нормируют его словарь и вместо «титьки» пишут: «Старые сморщенные груди».)
(г) Вот двое препираются, и тогда третий заявляет:

—Goodnight, M’Coy said abruptly. When you two begin...
— Ну, я спать пошел, — сказал бесцеремонно Маккой. — Когда вы вдвоем заведетесь...

Скорее всего это фактическая ошибка переводчиков, не знающих, что Goodnight может означать просто прощание. Действие происходит ранним вечером, никто спать еще не собирается. Переводчики не проверили себя здравым смыслом. Получив бессмысленную фразу, они переделали «коротко» на «бесцеремонно», не имея на то оснований.
(д) Вот Блум иронизирует над оседлостью аптек:

Chemists rarely move. Their green and gold beaconjars too heavy to stir. Hamilton Long’s, founded in the year of the flood.
Аптекари редко переезжают. Эти бутыли их зеленые, золотые, не очень сдвинешь. Аптека Гамильтона Лонга основана в год наводнения.

Ни о каком Дублинском наводнении речи нет (а читается перевод именно так), имеется в виду, что они тут со времен всемирного потопа. Вместо юмора выходит какой-то погодник. (Замечу, что beaconjars — сигнальные кувшины, маячные склянки, горящие банки — внутренний неологизм Блума — громоздкое смыкание в его уме аптечных фонарей, массивных банок из химического стекла в витрине и корабельных огней, а stir — глагол на устах провизора — «взбалтывать (микстуру)», — но в переводе всё пропало и снова непонятно — в чем сложность переезда? когда в Дублине было наводнение? почему это важно?)
Переводчик может проверять себя только одним способом — насколько осмысленный текст выходит из-под его руки. Если же переводчик до начала работы считает текст неосмысленным — неважно, великим или нет, — но бессвязным, то никакого способа самоконтроля у переводчика не остается.

Между тем, «Улисс» написан как обычная хорошая книга — в нем есть насмешка, сарказм, грусть, задор — всё что угодно. В нем разыгрываются сценки, каждая из которых имеет свой микро-пуант, развязку.
(е) После прощания со священником Ламберт вдруг вспоминает, что забыл рассказать тому исторический анекдот:

—God! he cried. I forgot to tell him that one about the earl of Kildare after he set fire to Cashel cathedral. You know that one? «I’m bloody sorry I did it», says he, «but I declare to God I thought the archbishop was inside». He mightn’t like it, though. What? God, I’ll tell him anyhow.
— Фу, черт! — воскликнул он. — Я же забыл ему рассказать про графа Килдерского, после того как тот поджег кафедральный собор в Кэшеле. Знаете эту историю? «Чертовски сожалею, что я это сделал», так он сказал, «но только готов поклясться, я думал, что архиепископ был там внутри». Хотя ему могло не понравиться. А? Нет, все равно расскажу ему.

Кроме очевидного юмора неуместности анекдота о сожжении архиепископа, здесь есть и ирония второго порядка: слово God, которое как междометное «бля», сам того не замечая, повторяет Ламберт. Наблюдения такого рода — именно за неосознанным слоем речи — составляют новаторский слой в «Улиссе». Перевод пренебрегает ими. Остается простоватая смешная сценка, утратившая авторскую иронию.
(ж) Другая шуточка в том же роде:

Nicer if a nice girl did it.
Приятней, если бы хорошенькая девушка это делала.

В оригинале это пошлая острота, по образцу русских «Жалко — у пчелки в попке». В переводе повтор nicer if a nice снят, а с ним и выразительность, и смысл.
(з) Иронический диалог, где каждый из собеседников стремится перещеголять другого в красноречии.

—You can tell Barabbas from me, Ben Dollard said, that he can put that writ where Jacko put the nuts.
—Filberts I believe they were, Mr Dedalus said, as he dropped his glasses on his coatfront, following them.
— Можете от меня передать Варавве, — чтобы он сунул этот лист туда, где мартышки прячут орехи.
— Я думаю, не грецкие, а лесные, — пробормотал мистер Дедал, следуя за ними и опуская пенсне на лацканы своего сюртука.

«Не грецкие, а лесные» вызывает недоумение, никто ведь не упоминал ни грецких, ни лесных. Между тем в оригинале (где Жако еще не превратился в безымянную мартышку) употреблено более редкое слово для лещины, фундука — filberts. И юмор сценки именно в том, что бывший политик, обнищавший вдовец Саймон Дедал, находит крупицу красноречия, чтобы последнее слово осталось за ним. Вспоминает ли он конкретный анекдот или демонстрирует последнее богатство, какое у него осталось — лексическое — пуант именно здесь, на слове filberts.
(и) Другой пример бытовых мелочей, пристрастно фиксируемых Джойсом:

Requiem mass. Crape weepers. Blackedged notepaper.
Заупокойная месса. Все в трауре, рыдают. Бумага с траурной каймой.

Weepers — это не люди, как, видимо, подумали Хинкис и Хоружий. Это траурные вуали, плёрезы — «плакальники» — похоронные вуали, скрывающие слезы. Дело не только в католических похоронных реалиях, но и в потере понятного изобразительного приема — вуали вместо людей, деталь вместо целого. (Notepaper, кстати, скорее всего значит music notepaper — именно нотную бумагу, по которой поют мессу.)
Отказавшись от лексических тонкостей, Хинкис и Хоружий отбрасывают и реалии, видимо, считая их слишком непонятными — стремясь, как и вся советская школа перевода, оставить суть вместо частностей.
(к) Герой говорит о новом квартальном:

He’s a cross between Lobengula and Lynchehaun.
Нечто среднее между вождем зулусов и Джеком Потрошителем.

Лобенгула — действительно был вождем зулусов и довольно славным, а Линченгаун — действительно был вроде дублинского потрошителя. Но собраны они в одной фразе не только как примета времени и места, но и еще, очевидно, ради выразительной звукописи, которой переводчики не пожалели.
(л) Вот другой пример невнимания к звуковой стороне текста. Стивен Дедал вспоминает разговоры в парижских кабаках, ругань в адрес британской королевы:

Vieille ogresse with the dents jaunes.
Vieille orgesse с dents jaunes.

Переводчик и не пробует представить, насколько может выжить русский предлог «с» между двумя французскими фразами (вей-огрес-з-дан-жон?), он просто копирует.
Внимание Джойса к деталям, к точному именованию играет и структурообразующую роль в романе, где день маленького человека и жизнь маленьких вещей пародируют «Одиссею», большой эпос:
(м)

Two pink faces turned in the flare of the tiny torch. <...> The vesta in the clergyman’s uplifted hand consumed itself in a long soft flame and was let fall.
Два розовых лица выступили в мерцании слабого огонька. <...> Спичка в поднятой руке священника изошла длинным гибким язычком пламени и была брошена.

В оригинале вместо общего «спичка» выбрано слово «веста», по марке производителя, вроде современных «шведских». Вместе с тем сценка была пронизана ассоциациями: «крошечный факел» (tiny torch) — «богиня огня» (Веста изображалась с факелом) — жрец (clergyman). Т.е. вся сценка строится на характерном ироническом снижении античной зарисовки, столкновении гиперболы и литоты: спичка названа факелом, богиня очага представлена коробкой спичек, а вместо жреца — лишь священник.
Такие примеры показывают, насколько плотно связан текст «Улисса» и насколько важны в нем мелочи. И насколько гибельно для качества текста пренебрежение ими.
Нагруженность текста названиями улиц, фирм, фамилий — не играет герменевтической роли, не требует толкований, иначе бы роман был интересен только джойсовскому поколению дублинцев. Он нужен для правдоподобия, для убедительности описания. Одна из задач «Улисса» — честно показать, о чем думают люди, как они говорят, как проводят время. Джойс решает эти задачи в том числе через сохранение конкретики. Избавляясь от нее, переводчики лишают роман выразительных средств.
«Улисс» среди прочего обновляет язык и здесь снова неудача, Хинкис и Хоружий подменяют новые метафоры стершимися штампами.
(н) Сцена проезда вице-королевского кортежа.

From its sluice in Wood quay wall under Tom Devan’s office Poddle river hung out in fealty a tongue of liquid sewage.
«Из своего стока в стене Вуд-куэй, расположенного прямо под конторой Тома Девана, речушка Поддл представила верноподданные излияния своей вонючей струи».

В оригинале речка уподоблена верному псу (разумеется, пуделю), высунувшему от рвения язык жидких помоев. Свежая метафора, изображающая видимый сток грязи в реке — заменена готовым штампом. (Заметим также дописанные от себя лишние растолкования «расположенного прямо» — в целом фраза из очень простой и грубоватой стала замысловатой и изысканной: расположенный, верноподданные, излияния.)
Блистательное просторечье пострадало повсеместно.
(о) Вот Саймон Дедал отшивает взрослую дочку, что дергая за рукав назойливо требует от него денег:

—Wait awhile, Mr Dedalus said threateningly. You’re like the rest of them, are you? An insolent pack of little bitches since your poor mother died. But wait awhile. You’ll all get a short shrift and a long day from me. Low blackguardism! I’m going to get rid of you.
— Ну, погоди же, — угрожающе произнес мистер Дедал. — Ты что, тоже как все остальные, да? С тех пор как ваша бедная мать умерла, превратились в свору наглых щенков. Но погодите! Скоро увидите, у меня с вами будет разговор короткий. Разбой среди бела дня! Но скоро я от вас избавлюсь.

Смешение ругани (свора сучек) с письменными штампами (an insolent pack, low blackguardism) в переводе исчезло. Осталась нескладная бессмыслица про щенков, — вдобавок выпадает подоплека разговора: говоря bitches, Саймон нарочно не упоминает сына, который после смерти матери ушел из дома. Типичная манера перефразировать устойчивые выражения, знакомая по типажам «важных бывших дядек» у Чехова и Набокова, это — short shrift and long day, вместо — and a long rope — тоже выкинута. Должно быть что-то вроде «разговор с вами будет короткий да дорога дальняя». (В переводе подчеркнуты лишние слова, дописанные переводчиками.)
Между тем, Блум восхищается красноречием и меткостью речи г. Дедала. Читателям русского перевода остается считать его недоумком.
(п) Вот Леопольд Блум присел в цервки, чтобы спокойно почитать письмо любовницы. Формально крещеный еврей, Блум совершенно чужд христианству, ему знаком только бытовой его слой. Он глядит на спину священника:

Letters on his back: I.N.R.I? No: I.H.S. Molly told me one time I asked her. I have sinned: or no: I have suffered, it is. And the other one? Iron nails ran in.
На спине буквы. И.Н.Ц.И.? Нет: И.Х.С. Молли мне как-то объяснила. Ищу храм святости — или нет: ищу храм страдания, вот как. А те, другие? И нас целиком искупил.

В оригинале расшифровки шуточные «я грешил» и т.д. — вроде советских Помоги Тупому Устроиться для ПТУ (проф.-тех. училищ) вплоть до весьма жесткого «iron nails on him» — гвозди вбивать сюда. Переводчики ханжески изобразили Блума невежей, который не знает и гадает о расшифровке наобум. Совсем не так, он знает шутки о христианстве и смешные расшифровки (он спрашивал у жены, а не она ему разъясняла, как переведено), а правильная его просто не интересует, он зашел почитать письмо любовницы.
Уже на таком, самом базисном уровне, перевод оказывает плох. Между тем, книга ставит много сложных задач — их перевод Хинкиса и Хоружего не решает, решить не пытается и даже делает вид, что этих задач не существует. В частности, ведущий прием книги — переключение внутренних монологов, дающее возможность описывать мир не извне, а из множества точек сразу — чтобы этот прием работал, Джойс прописал отчетливые речевые маски для каждого героя, включая второстепенных — это дает возможность узнавать, чьими глазами мы смотрим сейчас на мир, без громоздких уточнений. И это же позволяет сливать эту множественность точек зрения в единое описание, не разделенное бесконечными ремарками «подумал такой-то».
(р) Внутренний монолог подростка Патрика Дигнама:

...image of Marie Kendall, charming soubrette, beside the two puckers. One of them mots that do be in the packets of fags Stoer smokes that his old fellow welted hell out of him for one time he found out.
...невдалеке от боксеров изображение Марии Кендалл, очаровательной субретки. Картинки с такими девками бывают в пачках от сигарет. Стор за окурками охотится, а его однажды родитель застукал как он курил и задал просто страшенную трепку.

Здесь беда не в том, (1) что fags это не окурки, а жаргонизм для сигарет, (2) не в том, что если человек курит окурки — то откуда у него пачка и вкладыши к ней? — логика испарилась, и даже (3) не в том, что утратив логику, переводчики подвязали фразу отсебятиной «за окурками охотится» — к одной ошибке прибавив другую. А более всего беда в том, что (4) внутренний монолог подростка написан характерным пацанским языком: он засорен повторами, просторечьем, синтаксис уродливо упрощен — ничего из этого нет в переводе, кроме робкой попытки «застукал как он курил» и громоздких архаизмов «родитель», «задал страшенную трепку».
(А написано там скорее что-то вроде «одна из этих которые телки которые в пачках которые вот Стоер курит а его старикан как сидорову козу как узнал». Среди прочих жаргонизмов выпало и слово puckers, «лупилы», обозначающее боксеров — и таким образом порвалась ниточка ассоциаций между плакатом, который видит юный Дигнам и отлупцованным за курение приятелем.)
(с) Из примера можно видеть, что речевые стили героев выписаны отчетливо и легко узнаются. И вот в следующей сцене, где кортеж проезжает мимо толпы, — многоликость толпы передана переключением стилей — и в том месте, где кортеж видит Партик Дингэм — стиль фразы мгновенно переключается на него:

As the glossy horses pranced by Merrion square Master Patrick Aloysius Dignam, waiting, saw salutes being given to the gent with the topper and raised also his new black cap with fingers greased by porksteak paper.
Когда гладко лоснящиеся кони галопом мчали по Меррион-сквер, ожидавший там юный Патрик Алоизиус Дигнам увидел, как все приветствуют господина в цилиндре, и тоже приподнял свою черную новенькую фуражку пальцами, жирными от обертки свиных котлет.

Gent in the topper — кент в шляпе, дядька в циле — это и есть внутренняя речь Патрика Дигнама, она выламывается из стиля описания и это — рассчитанный автором выразительный эффект. Хинкис и Хоружий не делают ни малейшего усилия, чтобы передать это — фраза выходит у них совершенно гладкой, так что для читателя остается загадкой — зачем вообще Джойс упоминает тех, кто увидел проезд кортежа. Эту разностильность «Улисса» Хинкис и Хоружий в большой мере сглаживают. Их версия тяготеет к советским повествовательным стандартам, т.е. к однообразию речи. В лучшем случае, это напоминает Флобера или Бальзака, да и то, в советских же переводах.
Между тем, этот прием — главная инвенция Джойса, основное изобразительное средство.
(т) Пешеход натыкается, не извинившись, на слепого:

The blind stripling turned his sickly face after the striding form.
—God’s curse on you, he said sourly, whoever you are! You’re blinder nor I am, you bitch’s bastard!
Слепой юноша повернул вслед прохожему свое болезненное лицо.
— Будь ты проклят, кто ты там есть! — воскликнул он с озлоблением. — Не я слепой, а ты, чертов ублюдок!

Хинкис и Хоружий игнорируют просторечный оборот «blinder nor I» (слепей за меня), передавая его нормативным и также спрямляют избыточное ругательство «bitch's bastard» (сукин выблядок) стереотипным клише. Вместо комичной сценки, где самопогруженный щеголь-импрессарио превращает поэтичного слепого юношу в деревенщину, получается загадочная и бессмысленная зарисовка жестоких нравов.
(Если оглядеть фразу в целом, то нужно также заметить, что и stripling это не нейтральное «юноша», это ироничое «вьюнош» или «отрок», еще хранящее отпечаток высокомерного взгляда импрессарио Фаррела, также как и пренебрежительное sicky «чахленькое», тогда как after the striding form — это не «вслед прохожему», а скорее менее нормативное «за очертаниями шагавшего» — переход от восприятия Фаррела к звуковому восприятию слепого. Sourly — это не с озлоблением, но скорее «с ядом», имеется в виду, что у слепого уже заготовлена фразочка, чтобы продергивать таких невеж.
Вся сценка плотно наполнена смыслом, динамикой и новой техникой описания и всё это потеряно в переводе. Могло бы быть так:
Слепой отрок обернул чахлое личико вслед удалявшейся спине. —Чтоб те треснуть, ядовито сказал он, — кто б ты ни был! Ты еще слепей меня, шлюхин выблядок.)
Нивелируя стили оригинала Хинкис и Хоружий начинают покровительствовать читателю, добавляя в текст разъяснения, истолкования — видимо, полагая, что прямой перевод будет слишком непонятен.
(у) Вот Блум читает на книжном развале бульварный романчик, испытывая стыдное возбуждение:

Mr Bloom read again: The beautiful woman.
Warmth showered gently over him, cowing his flesh. Flesh yielded amply amid rumpled clothes: whites of eyes swooning up. His nostrils arched themselves for prey. Melting breast ointments (for him! For Raoul!). Armpits’ oniony sweat. Fishgluey slime (her heaving embonpoint!). Feel! Press! Crished! Sulphur dung of lions!

Курсивом даны фразы из чтива. Теперь я подчеркну в переводе лишние слова:

Теплота мягко охватила его, расслабляя все тело. Тела в сбившихся одеждах податливо уступают; белки глаз наливаются. Его ноздри расширились, вынюхивая добычу. Испаренья умащенных грудей (ради него! ради Рауля!). Терпкий луковый пот подмышек. Склизкость рыбьего клея (вздымающиеся округлости!). Ощутить! Сжать! Стиснуть, что только сил! Разящий серой львиный помет!

В оригинале этих разъяснений нет, но переводчики берут читателя под локоть и от себя объясняют: почему расширились ноздри — чтобы вынюхивать, почему пот луковый — потому что терпкий, а почему львиный навоз назван серным — он так пахнет! Так теряется обрывистость внутренней речи Блума, нарастающая в ней — по мере возбуждения — краткость фраз, наоборот — в переводе они удлиняются, да еще за счет причастий. (Все ошибки комментировать рук не хватит, но изумляет что набухающая плоть Блума (flesh yielded amply) превратилась в какие-то "тела", которые "податливо уступают"; игра фрагмента строится на смешении чувств Блума и цитат бегло читаемого им порно. Yield это не уступать, это проступать, проявляться. Слово flesh дважды поставлено в стык – и как тема, и как рема следующей фразы. Нужно постараться, чтобы разорвать эту связку. Замечу также, что в предыдущей фразе как раз плоть уступает, поддается, но специфическим глаголом cow, который дальше рифмуется со львом, добычей, охотой, хищником и жертвой.)
(ф) Еще один пример пояснений:

The reverend Hugh C. Love walked from the old chapterhouse of saint Mary's abbey past James and Charles Kennedy's, rectifiers, attended by Geraldines tall and personable, towards the Tholsel beyond the ford of hurdles.
Преподобный Хью К. Лав шел от бывшего здания капитула аббатства святой Марии, мимо спиртоочистительного завода Джеймса и Чарльза Кеннеди, в сторону Фолсела, что за скотопрогонным бродом, и воображению его рисовались целые сонмы Джералдайнов, один другого осанистей и отважней.

Подчеркиванием выделено дописанное переводчиками. В оригинале говорится только о «Джемсе и Чарльзе Кенеди, спиртоочистка» — тем языком, каким они упомянуты в адресной книге, без упоминания о заводе. А священник идет, «сопровождаемый высокими и статными Джеральдинами» без всяких уточнений, что они представляются его воображению. Уточнения того, что герою только кажется, а что есть на самом деле — немалое самоуправство, лежащее за гранью того, что дозволено переводчику.
3. Третий недостаток перевода Хинкиса и Хоружего — также следствие первого. Поскольку главное в этом переводе — символическое прочтение, то изъяны и неточности сначала становятся неважны еще в работе переводчика, а затем оказывается, что нет нужды их исправлять уже по выходе перевода. С 1989 года перевод издается и переиздается, но ни одна из ошибок, неточностей не была исправлена. Более того, насколько я понимаю, не было и ни одной рецензии, оценивающей качество этого перевода. О нет, писали об «Улиссе», о его громадной культурной роли и т.п. То есть и сам перевод был воспринят как символ. Символ приобщения русской культуры — к западно-европейской. Представляется, что такая неудача перевода — результат огромного отставания советской литературы от западной, начавшегося с конца 1930х годов. В этом смысле, работа Хинкиса и Хоружего несет на себе отпечаток своей эпохи: она слаба, как стоящая за ней литература.
Также можно заметить, что перевод Хинкиса и Хоружего, по сути, постмодернистская работа в самом прямом значении этого слова: когда текст предлагается судить не как таковой, а исходя из внешних для него факторов, например, репутации романа, которая парадоксально избавляет переводчиков от необходимости соответствовать ей. Таким образом, перед читателем оказывается постмодернистский перевод модернистского романа.
Всё же, основные слабости работы Хинкиса и Хоружего — это просто слабости, технические ошибки, стилистическая недостаточность, литературная неизобретательность. В ту же эпоху выходят переводы настоящих постмодернистских романов «Маятника Фуко» Умберто Эко и «Хазарского словаря» Павича — произведений, в которых, действительно, чужой текст, цитирование, аллюзии, референции играют структурообразующую роль — и эти переводы выполнены добротно, изобретательно, с вниманием к стилистике.
Тридцать лет назад, когда перевод Хинкиса и Хоружего начал печататься, задача русского перевода «Улисса» казалась настолько же грандиозной, настолько многосложной и боговдохновенной, как перевод «Илиады» или «Божественной комедии». Переводчики, взявшиеся за это дело, были людьми ограниченными, зашоренными — они не знали старых переводов, они не читали Сашу Соколова, успешно применившего на русском материале инструментарий Джойса, они не пользовались уже существовавшими переводами «Улисса» на французский (1929), немецкий (1930), испанский (1945), и даже, кажется, порядочными словарями. С тех пор, однако, «Улисс» был переведен на литовский, белорусский, украинский — и окончательно перестал считаться чем-то сверхъестественным, стал просто одной из книг, не сложнее для переводчика, чем Пруст, Набоков, Музиль, Кортасар.

---

P.S.
Выше упомянутые белорусский и украинский переводы по качеству превосходят перевод Хинкиса и Хоружего и новые переводчики пользовались уже выполненными работами, что тоже хорошо, так поступают филологи-классики, готовя новый перевод. В некоторых же случаях переводчики следовали за ошибками Хинкиса и Хоружего. Не берусь судить точность белорусского перевода Максимюка, поскольку он незакончен (переведены 12 эпизодов из 18), но укажу те места, где он повторяет ошибки Хинкиса и Хоружего, в надежде, что когда-нибудь Максимюк закончит свою работу. Как читатель, я читал его перевод с большим удовольствием.
(г)

—Goodnight, M’Coy said abruptly. When you two begin...
— А я йду спаць, — рэзка перабіў ім МакКой. — Калі вы абодва пачынаеце...
(— Ну, я спать пошел, — сказал бесцеремонно Маккой. — Когда вы вдвоем заведетесь...)

(ж)

Nicer if a nice girl did it.
Было б больш прыемна, калі б рабіла мілае дзяўчо.
Приятней, если бы хорошенькая девушка это делала.

(И что мешало написать «як была б міла, калі б рабіла мілае дзяўчо»?)
(и)

Requiem mass. Crape weepers. Blackedged notepaper.
Жалобная імша. Спавітыя крэпам плакальніцы. Папера з чорнай аблямоўкай.
Заупокойная месса. Все в трауре, рыдают. Бумага с траурной каймой.

Плакальніцы — это люди, насколько я понимаю, — повторение ошибки русского перевода. Переводчик мог бы обратить внимание, что не «craped», но «crape» и перевести хотя бы первое слово точно: крэпавыя плакальніцы.
(у)

Warmth showered gently over him, cowing his flesh. Flesh yielded amply amid rumpled clothes: whites of eyes swooning up. His nostrils arched themselves for prey. Melting breast ointments (for him! For Raoul!). Armpits’ oniony sweat. Fishgluey slime (her heaving embonpoint!). Feel! Press! Crished! Sulphur dung of lions!
Цеплыня мякка хлынула на яго, зьняможваючы ўсё цела. Цела ў патармошаных строях падатліва ўступае. Бялкі вачэй наліваюцца. Ягоныя ноздры растапырыліся, вынюхваючы здабычу. Вільгаць намашчаных грудзей (дзеля яго! дзеля Рауля!). Цыбульны дух поту пад пахамі. Асьлізласьць рыбінага клею (узьнёслыя акругласьці!). Крануцца! Сьціснуць! Зьмяць! Сярністы памёт ільвоў!
Теплота мягко охватила его, расслабляя все тело. Тела в сбившихся одеждах податливо уступают; белки глаз наливаются. Его ноздри расширились, вынюхивая добычу. Испаренья умащенных грудей (ради него! ради Рауля!). Терпкий луковый пот подмышек. Склизкость рыбьего клея (вздымающиеся округлости!). Ощутить! Сжать! Стиснуть, что только сил! Разящий серой львиный помет!

Часть ошибок Максимюк здесь прямо повторяет, оставляя те дополнения Хинкиса и Хоружего, которых нет в оригинале (вынюхваючы, пах), в других случаях следует трактовке русского перевода, как мне кажется — неудачной (асьлізласьць рыбінага клею, памёт) и явной ошибке «зьмяць» (=стиснуть, что только сил) — в обоих случаях императив немотивированно появляется на месте прошедшего времени. И только в конце он удерживается от разъяснений природы львиного навоза.
(х) Сцена на похоронах:

The mourners knelt here and there in prayingdesks.
Жалобнікі паставалі на калені тут і там каля лавак для вернікаў.
Вошедшие стали там и сям на колени у мест для молящихся (Хинкис и Хоружий).

Для этой вещи (генуфлекторий, prie-dieu) куда лучше бы подошло точное белорусское «кленчык», в тексте весьма ясно сказано, что они опустились на колени за генуфлекториями, но никак не рядом с ними — что было бы и странно, поскольку prayingdesks предназначены, чтобы человек опускался на них коленями и ставил на их пюпитр книгу.
(ц) Блум думает, что взять в кабаке:

What will I take now? He drew his watch. Let me see now. Shandygaff?
Што мне цяпер узяць? Ён выняў гадзіньнік. Трэба падумаць. Імбірнага піва?
Чего бы взять в такое время? Он вынул часы. Давай сообразим. Имбирного лимонаду с пивом?

Шэндигаф — это смесь пива с чем-то безалкогольным, например, с имбирным пивом (но отнюдь не само имбирное пиво), с добавлением лимона и пр. У него было несколько русских аналогов, именно трактирных (см. прим.).

---

P.P.S.
В примечания помещены те же места в переводах 1934–1936 годов. Эти старые переводы совершенно не идеальны, более того, все они известны только в журнальных публикациях, то есть переводчики не имели возможности ни исправить опечатки, ни улучшить текст при выпуске книги — и там достаточно досадных ошибок, путаницы, недопонимания, цензурных вмешательств. Тем не менее, эти переводы значительно превосходят работу Хинкиса и Хоружего по основным для перевода критериям: пониманию задачи, чувству языка и усидчивости.
(а) Что, разве я иду к плавучему маяку Киш? (Перевод И.Романовича // Интернациональная литература. 1935. №3)
(б) Дыню, которая была у него, он поднес мне к лицу. Улыбнулся: запах рупеллии. (Там же.) Дыню рупеллию он поднес мне. (Перевод И.Романовича // Интернациональная литература. 1936. №3)
(в) Он спокойно смотрел на углубление между большими мягкими грудями, свисающими под ночной рубашкой, словно вымя козы. (Перевод Ан. Елеонской // Интернациональная литература. 1935. №9) Он спокойно посмотрел сверху вниз на ее жирное туловище и между большими, мягкими грудями, висевшими в ночной рубашке, как козье вымя. (Перевод В.Стенича //Литературный современник. 1935. №5)
(г) — Прощайте, — сказал Мак-Кой резко, — не люблю когда вы, ребята, начинаете... (Перевод О.Холмской // Интернациональная литература. 1936. №4)
(д) Аптекаря редко переезжают. Слишком трудно перетаскивать эти их зеленые и золотые светящиеся шары. Хамилтон Лонг, осн. в год всемирного потопа. (Перевод В.Стенича // Литературный современник. 1935. №5)
(ж) Приятней, если бы это делала приятная девушка. (Перевод В.Топер // Интернациональная литература. 1935. №10)
(з) — Можете передать от меня Варраве, — сказал Бен Доллард, — пусть он засунет свой исполнительный лист туда, куда Жако засунул орехи. — Не орехи, а каштаны, — сказал м-р Дедалус, роняя пенснэ на свой пластрон и следуя за ними. (Перевод О.Холмской // Интернациональная литература. 1936. №4)
(и) Реквием. Креповые плерезы. Почтовая бумага с траурной каемкой. (Перевод Н.Воложиной// Интернациональная литература. 1935. №12) Заупокойная месса. Траурные вуали. Почтовая бумага с черной каймой. (Перевод В.Стенича // Звезда. 1934. №11)
(л) Vieille ogresse aux dents jaunes. (Перевод И.Романовича // Интернациональная литература. 1935. №3)
(м) Два розовых лица повернулись в свете крошечного факела. <...> Восковая спичка в поднятой руке священника вспыхнула напоследок длинным мягким пламенем и была обронена. (Перевод О.Холмской // Интернациональная литература. 1936. №4)
(н) Из стока в стене Дровяной набережной под конторой Тома Девана, речка Поддль верно-подданно высунула язык сточной жижи. (Там же)
(o) — Смотри ты у меня, — сказал м-р Дедалус угрожающе. — И ты такая же как твои сестрицы, да? С тех пор как умерла ваша мать, вы словно свора нахальных сучек стали. Но вы когда-нибудь дождетесь. Негодяйки этакие. Я с вами много разговаривать не буду. (Там же)
(п) Буквы на спине И.Н.Р.И? Нет: И.Х.С. Я как-то спрашивал Молли, она мне сказала: Иисус Христос Согрешил, или нет: Иисус Христос Спаситель, вот как. А то, другое? Истину Ненавидящие Распяли Иисуса. (Перевод В.Топер // Интернациональная литература. 1935. №10) Темя выбрито. На спине буквы И.Н.Р.И. Нет: И.X.С. Молли мне как-то объясняла, я ее спрашивал. Истинно хулу сотворил: вот так. А та другая? Избавителя нашего распяли изверги. (Перевод В.Стенича // Литературный современник. 1935. №5)
(р) ...изображение Мэри Кендалл, прелестной субретки, рядом с двумя боксерами. Вот такие красотки бывают на картинках в коробках с папиросами. Стер такие курил, еще родитель выдрал его, когда поймал. (Перевод О.Холмской // Интернациональная литература. 1936. №4)
(ф) Его преподобие Хью С. Лов шел от старого Дома Капитула аббатства св. Марии мимо ректификационного завода Джемса и Чарльза Кеннеди, сопровождаемый Джеральдайнами, статными красавцами, по направлению к Толзелу за Хэрдлской переправой. (Там же)
(х) Провожающие опустились на колени у своих пюпитров. (Перевод Н.Воложиной // Интернациональная литература. 1935. №12) Провожающие стали на колени, каждый у своего пюпитра. (Перевод В.Стенича // Звезда. 1934. №11)
(ц) Чего же мне взять? Он вынул часы. Позвольте, надо подумать. Лампопо? (Перевод Н.Л.Дарузес // Интернациональная литература. 1935. №)