«Улисс»: о недостатках перевода Хинкиса и Хоружего

Недостатков у того русского перевода «Улисса» Джойса, который считается каноничным и регулярно переиздается, всего три:
1. Первый недостаток — изначальная символическая трактовка. Центр тяжести перенесен с перевода на комментарий, а в комментарии — на аллегорическое прочтение, аллюзии, отсылки и всё, что угодно, но только не честную работу переводчика. Недостаток этот совершенно фатальный, он превращает живую книгу в памятник, в символ, а отсюда вытекает необязательность точного, добротного перевода — он подменяется истолкованием и верой (в замечательность оригинала).
Хинкис был переводчиком средней руки и что его подтолкнуло взяться за сложную и амбициозную задачу русского Улисса — неизвестно. Хоружий — не переводчик, зато, насколько можно судить по публикациям — человек, имеющий вкус к эзотерике, герменевтике, мистике — всему тому, что мало помогает в работе над художественным текстом, передающим вульгарное просторечие, скабрезные шутки, пародии на официозный стиль и множество других регистров живой речи во всем ее многообразии.
2. Из этого первого недостатка неизбежно происходит второй — техническая слабость перевода. Перевод Хинкиса и Хоружего, при некоторых удачах, в целом крайне слаб. Он содержит большое количество фактических ошибок.
(а) Стивен Дедал на берегу залива:

Here, I am not walking out to the Kish lightship, am I?
Я что, собрался идти до самого маяка?

Чтобы lightship (плавучий маяк) превратился в просто маяк, требуется проигнорировать грамматику или по-детски решить, что lightship — это shiplight, свет для кораблей. В оригинале же «корабль-со-светом», плавучий маяк. И весь смысл фразы сводится именно к этому — невозможности дойти до Кишского маяка, потому что он не на суше. (Заодно переводчики выкинули название маяка, который еще не раз подмигнет в оригинале.)
(б) Вот Стивен вспоминает свой сон о Востоке:

The melon he had he held against my face. Smiled: creamfruit smell.
У него была дыня, он ее поднес мне к лицу. Улыбался; сливками пахнул плод.

Сливки вместо экзотического фрукта рупеллии (creamfruit) — такая же ошибка незнания двусоставных английский существительных, что и маяк вместо lightship.
Затем он вспоминает сон вечером, но переводчик уже не помнит его:

A creamfruit melon he held to me.
Он мне протягивал нежную как сливки дыню.

Непонимание грамматики переводчики маскируют растолкованием «нежную как сливки», хотя в оригинале ничего подобного нет; хотя они забыли, что в прошлый раз такое же место переводили иначе, запахом, а не нежностью сливок.

(в) Блум смотрит на просыпающуюся жену:

He looked calmly down on her bulk and between her large soft bubs, sloping within her nightdress like a shegoat’s udder.
Он спокойно смотрел на ее полные формы и на ложбинку между мягких больших грудей, круглившихся в ночной рубашке, как козье вымя.

Трактовка sloping как «круглившихся» — ошибка. В тексте прямо сказано, что сиси (bubs это не груди, а неофициальное, домашнее словечко) большие и мягкие — куда уж им круглиться при действии силы тяжести у приподнявшейся на локте в постели оперной певицы, — и далее они сравниваются с болтающимся козьим выменем. Это и лексическая ошибка, и зрительная да и против здравого смысла. Slop означает переплескиваться через край, колыхаться. В общем, сиси бултыхались как козье вымя.
(Также и в другом месте, о старухе Блум думает уличным словом: «Old shrunken paps», а Хинкис и Хоружий снова нормируют его словарь и вместо «титьки» пишут: «Старые сморщенные груди».)
(г) Вот двое препираются, и тогда третий заявляет:

—Goodnight, M’Coy said abruptly. When you two begin...
— Ну, я спать пошел, — сказал бесцеремонно Маккой. — Когда вы вдвоем заведетесь...

Скорее всего это фактическая ошибка переводчиков, не знающих, что Goodnight может означать просто прощание. Действие происходит ранним вечером, никто спать еще не собирается. Переводчики не проверили себя здравым смыслом. Получив бессмысленную фразу, они переделали «коротко» на «бесцеремонно», не имея на то оснований.
(д) Вот Блум иронизирует над оседлостью аптек:

Chemists rarely move. Their green and gold beaconjars too heavy to stir. Hamilton Long’s, founded in the year of the flood.
Аптекари редко переезжают. Эти бутыли их зеленые, золотые, не очень сдвинешь. Аптека Гамильтона Лонга основана в год наводнения.

Ни о каком Дублинском наводнении речи нет (а читается перевод именно так), имеется в виду, что они тут со времен всемирного потопа. Вместо юмора выходит какой-то погодник. (Замечу, что beaconjars — сигнальные кувшины, маячные склянки, горящие банки — внутренний неологизм Блума — громоздкое смыкание в его уме аптечных фонарей, массивных банок из химического стекла в витрине и корабельных огней, а stir — глагол на устах провизора — «взбалтывать (микстуру)», — но в переводе всё пропало и снова непонятно — в чем сложность переезда? когда в Дублине было наводнение? почему это важно?)
Переводчик может проверять себя только одним способом — насколько осмысленный текст выходит из-под его руки. Если же переводчик до начала работы считает текст неосмысленным — неважно, великим или нет, — но бессвязным, то никакого способа самоконтроля у переводчика не остается.

Между тем, «Улисс» написан как обычная хорошая книга — в нем есть насмешка, сарказм, грусть, задор — всё что угодно. В нем разыгрываются сценки, каждая из которых имеет свой микро-пуант, развязку.
(е) После прощания со священником Ламберт вдруг вспоминает, что забыл рассказать тому исторический анекдот:

—God! he cried. I forgot to tell him that one about the earl of Kildare after he set fire to Cashel cathedral. You know that one? «I’m bloody sorry I did it», says he, «but I declare to God I thought the archbishop was inside». He mightn’t like it, though. What? God, I’ll tell him anyhow.
— Фу, черт! — воскликнул он. — Я же забыл ему рассказать про графа Килдерского, после того как тот поджег кафедральный собор в Кэшеле. Знаете эту историю? «Чертовски сожалею, что я это сделал», так он сказал, «но только готов поклясться, я думал, что архиепископ был там внутри». Хотя ему могло не понравиться. А? Нет, все равно расскажу ему.

Кроме очевидного юмора неуместности анекдота о сожжении архиепископа, здесь есть и ирония второго порядка: слово God, которое как междометное «бля», сам того не замечая, повторяет Ламберт. Наблюдения такого рода — именно за неосознанным слоем речи — составляют новаторский слой в «Улиссе». Перевод пренебрегает ими. Остается простоватая смешная сценка, утратившая авторскую иронию.
(ж) Другая шуточка в том же роде:

Nicer if a nice girl did it.
Приятней, если бы хорошенькая девушка это делала.

В оригинале это пошлая острота, по образцу русских «Жалко — у пчелки в попке». В переводе повтор nicer if a nice снят, а с ним и выразительность, и смысл.
(з) Иронический диалог, где каждый из собеседников стремится перещеголять другого в красноречии.

—You can tell Barabbas from me, Ben Dollard said, that he can put that writ where Jacko put the nuts.
—Filberts I believe they were, Mr Dedalus said, as he dropped his glasses on his coatfront, following them.
— Можете от меня передать Варавве, — чтобы он сунул этот лист туда, где мартышки прячут орехи.
— Я думаю, не грецкие, а лесные, — пробормотал мистер Дедал, следуя за ними и опуская пенсне на лацканы своего сюртука.

«Не грецкие, а лесные» вызывает недоумение, никто ведь не упоминал ни грецких, ни лесных. Между тем в оригинале (где Жако еще не превратился в безымянную мартышку) употреблено более редкое слово для лещины, фундука — filberts. И юмор сценки именно в том, что бывший политик, обнищавший вдовец Саймон Дедал, находит крупицу красноречия, чтобы последнее слово осталось за ним. Вспоминает ли он конкретный анекдот или демонстрирует последнее богатство, какое у него осталось — лексическое — пуант именно здесь, на слове filberts.
(и) Другой пример бытовых мелочей, пристрастно фиксируемых Джойсом:

Requiem mass. Crape weepers. Blackedged notepaper.
Заупокойная месса. Все в трауре, рыдают. Бумага с траурной каймой.

Weepers — это не люди, как, видимо, подумали Хинкис и Хоружий. Это траурные вуали, плёрезы — «плакальники» — похоронные вуали, скрывающие слезы. Дело не только в католических похоронных реалиях, но и в потере понятного изобразительного приема — вуали вместо людей, деталь вместо целого. (Notepaper, кстати, скорее всего значит music notepaper — именно нотную бумагу, по которой поют мессу.)
Отказавшись от лексических тонкостей, Хинкис и Хоружий отбрасывают и реалии, видимо, считая их слишком непонятными — стремясь, как и вся советская школа перевода, оставить суть вместо частностей.
(к) Герой говорит о новом квартальном:

He’s a cross between Lobengula and Lynchehaun.
Нечто среднее между вождем зулусов и Джеком Потрошителем.

Лобенгула — действительно был вождем зулусов и довольно славным, а Линченгаун — действительно был вроде дублинского потрошителя. Но собраны они в одной фразе не только как примета времени и места, но и еще, очевидно, ради выразительной звукописи, которой переводчики не пожалели.
(л) Вот другой пример невнимания к звуковой стороне текста. Стивен Дедал вспоминает разговоры в парижских кабаках, ругань в адрес британской королевы:

Vieille ogresse with the dents jaunes.
Vieille orgesse с dents jaunes.

Переводчик и не пробует представить, насколько может выжить русский предлог «с» между двумя французскими фразами (вей-огрес-з-дан-жон?), он просто копирует.
Внимание Джойса к деталям, к точному именованию играет и структурообразующую роль в романе, где день маленького человека и жизнь маленьких вещей пародируют «Одиссею», большой эпос:
(м)

Two pink faces turned in the flare of the tiny torch. <...> The vesta in the clergyman’s uplifted hand consumed itself in a long soft flame and was let fall.
Два розовых лица выступили в мерцании слабого огонька. <...> Спичка в поднятой руке священника изошла длинным гибким язычком пламени и была брошена.

В оригинале вместо общего «спичка» выбрано слово «веста», по марке производителя, вроде современных «шведских». Вместе с тем сценка была пронизана ассоциациями: «крошечный факел» (tiny torch) — «богиня огня» (Веста изображалась с факелом) — жрец (clergyman). Т.е. вся сценка строится на характерном ироническом снижении античной зарисовки, столкновении гиперболы и литоты: спичка названа факелом, богиня очага представлена коробкой спичек, а вместо жреца — лишь священник.
Такие примеры показывают, насколько плотно связан текст «Улисса» и насколько важны в нем мелочи. И насколько гибельно для качества текста пренебрежение ими.
Нагруженность текста названиями улиц, фирм, фамилий — не играет герменевтической роли, не требует толкований, иначе бы роман был интересен только джойсовскому поколению дублинцев. Он нужен для правдоподобия, для убедительности описания. Одна из задач «Улисса» — честно показать, о чем думают люди, как они говорят, как проводят время. Джойс решает эти задачи в том числе через сохранение конкретики. Избавляясь от нее, переводчики лишают роман выразительных средств.
«Улисс» среди прочего обновляет язык и здесь снова неудача, Хинкис и Хоружий подменяют новые метафоры стершимися штампами.
(н) Сцена проезда вице-королевского кортежа.

From its sluice in Wood quay wall under Tom Devan’s office Poddle river hung out in fealty a tongue of liquid sewage.
«Из своего стока в стене Вуд-куэй, расположенного прямо под конторой Тома Девана, речушка Поддл представила верноподданные излияния своей вонючей струи».

В оригинале речка уподоблена верному псу (разумеется, пуделю), высунувшему от рвения язык жидких помоев. Свежая метафора, изображающая видимый сток грязи в реке — заменена готовым штампом. (Заметим также дописанные от себя лишние растолкования «расположенного прямо» — в целом фраза из очень простой и грубоватой стала замысловатой и изысканной: расположенный, верноподданные, излияния.)
Блистательное просторечье пострадало повсеместно.
(о) Вот Саймон Дедал отшивает взрослую дочку, что дергая за рукав назойливо требует от него денег:

—Wait awhile, Mr Dedalus said threateningly. You’re like the rest of them, are you? An insolent pack of little bitches since your poor mother died. But wait awhile. You’ll all get a short shrift and a long day from me. Low blackguardism! I’m going to get rid of you.
— Ну, погоди же, — угрожающе произнес мистер Дедал. — Ты что, тоже как все остальные, да? С тех пор как ваша бедная мать умерла, превратились в свору наглых щенков. Но погодите! Скоро увидите, у меня с вами будет разговор короткий. Разбой среди бела дня! Но скоро я от вас избавлюсь.

Смешение ругани (свора сучек) с письменными штампами (an insolent pack, low blackguardism) в переводе исчезло. Осталась нескладная бессмыслица про щенков, — вдобавок выпадает подоплека разговора: говоря bitches, Саймон нарочно не упоминает сына, который после смерти матери ушел из дома. Типичная манера перефразировать устойчивые выражения, знакомая по типажам «важных бывших дядек» у Чехова и Набокова, это — short shrift and long day, вместо — and a long rope — тоже выкинута. Должно быть что-то вроде «разговор с вами будет короткий да дорога дальняя». (В переводе подчеркнуты лишние слова, дописанные переводчиками.)
Между тем, Блум восхищается красноречием и меткостью речи г. Дедала. Читателям русского перевода остается считать его недоумком.
(п) Вот Леопольд Блум присел в цервки, чтобы спокойно почитать письмо любовницы. Формально крещеный еврей, Блум совершенно чужд христианству, ему знаком только бытовой его слой. Он глядит на спину священника:

Letters on his back: I.N.R.I? No: I.H.S. Molly told me one time I asked her. I have sinned: or no: I have suffered, it is. And the other one? Iron nails ran in.
На спине буквы. И.Н.Ц.И.? Нет: И.Х.С. Молли мне как-то объяснила. Ищу храм святости — или нет: ищу храм страдания, вот как. А те, другие? И нас целиком искупил.

В оригинале расшифровки шуточные «я грешил» и т.д. — вроде советских Помоги Тупому Устроиться для ПТУ (проф.-тех. училищ) вплоть до весьма жесткого «iron nails on him» — гвозди вбивать сюда. Переводчики ханжески изобразили Блума невежей, который не знает и гадает о расшифровке наобум. Совсем не так, он знает шутки о христианстве и смешные расшифровки (он спрашивал у жены, а не она ему разъясняла, как переведено), а правильная его просто не интересует, он зашел почитать письмо любовницы.
Уже на таком, самом базисном уровне, перевод оказывает плох. Между тем, книга ставит много сложных задач — их перевод Хинкиса и Хоружего не решает, решить не пытается и даже делает вид, что этих задач не существует. В частности, ведущий прием книги — переключение внутренних монологов, дающее возможность описывать мир не извне, а из множества точек сразу — чтобы этот прием работал, Джойс прописал отчетливые речевые маски для каждого героя, включая второстепенных — это дает возможность узнавать, чьими глазами мы смотрим сейчас на мир, без громоздких уточнений. И это же позволяет сливать эту множественность точек зрения в единое описание, не разделенное бесконечными ремарками «подумал такой-то».
(р) Внутренний монолог подростка Патрика Дигнама:

...image of Marie Kendall, charming soubrette, beside the two puckers. One of them mots that do be in the packets of fags Stoer smokes that his old fellow welted hell out of him for one time he found out.
...невдалеке от боксеров изображение Марии Кендалл, очаровательной субретки. Картинки с такими девками бывают в пачках от сигарет. Стор за окурками охотится, а его однажды родитель застукал как он курил и задал просто страшенную трепку.

Здесь беда не в том, (1) что fags это не окурки, а жаргонизм для сигарет, (2) не в том, что если человек курит окурки — то откуда у него пачка и вкладыши к ней? — логика испарилась, и даже (3) не в том, что утратив логику, переводчики подвязали фразу отсебятиной «за окурками охотится» — к одной ошибке прибавив другую. А более всего беда в том, что (4) внутренний монолог подростка написан характерным пацанским языком: он засорен повторами, просторечьем, синтаксис уродливо упрощен — ничего из этого нет в переводе, кроме робкой попытки «застукал как он курил» и громоздких архаизмов «родитель», «задал страшенную трепку».
(А написано там скорее что-то вроде «одна из этих которые телки которые в пачках которые вот Стоер курит а его старикан как сидорову козу как узнал». Среди прочих жаргонизмов выпало и слово puckers, «лупилы», обозначающее боксеров — и таким образом порвалась ниточка ассоциаций между плакатом, который видит юный Дигнам и отлупцованным за курение приятелем.)
(с) Из примера можно видеть, что речевые стили героев выписаны отчетливо и легко узнаются. И вот в следующей сцене, где кортеж проезжает мимо толпы, — многоликость толпы передана переключением стилей — и в том месте, где кортеж видит Партик Дингэм — стиль фразы мгновенно переключается на него:

As the glossy horses pranced by Merrion square Master Patrick Aloysius Dignam, waiting, saw salutes being given to the gent with the topper and raised also his new black cap with fingers greased by porksteak paper.
Когда гладко лоснящиеся кони галопом мчали по Меррион-сквер, ожидавший там юный Патрик Алоизиус Дигнам увидел, как все приветствуют господина в цилиндре, и тоже приподнял свою черную новенькую фуражку пальцами, жирными от обертки свиных котлет.

Gent in the topper — кент в шляпе, дядька в циле — это и есть внутренняя речь Патрика Дигнама, она выламывается из стиля описания и это — рассчитанный автором выразительный эффект. Хинкис и Хоружий не делают ни малейшего усилия, чтобы передать это — фраза выходит у них совершенно гладкой, так что для читателя остается загадкой — зачем вообще Джойс упоминает тех, кто увидел проезд кортежа. Эту разностильность «Улисса» Хинкис и Хоружий в большой мере сглаживают. Их версия тяготеет к советским повествовательным стандартам, т.е. к однообразию речи. В лучшем случае, это напоминает Флобера или Бальзака, да и то, в советских же переводах.
Между тем, этот прием — главная инвенция Джойса, основное изобразительное средство.
(т) Пешеход натыкается, не извинившись, на слепого:

The blind stripling turned his sickly face after the striding form.
—God’s curse on you, he said sourly, whoever you are! You’re blinder nor I am, you bitch’s bastard!
Слепой юноша повернул вслед прохожему свое болезненное лицо.
— Будь ты проклят, кто ты там есть! — воскликнул он с озлоблением. — Не я слепой, а ты, чертов ублюдок!

Хинкис и Хоружий игнорируют просторечный оборот «blinder nor I» (слепей за меня), передавая его нормативным и также спрямляют избыточное ругательство «bitch's bastard» (сукин выблядок) стереотипным клише. Вместо комичной сценки, где самопогруженный щеголь-импрессарио превращает поэтичного слепого юношу в деревенщину, получается загадочная и бессмысленная зарисовка жестоких нравов.
(Если оглядеть фразу в целом, то нужно также заметить, что и stripling это не нейтральное «юноша», это ироничое «вьюнош» или «отрок», еще хранящее отпечаток высокомерного взгляда импрессарио Фаррела, также как и пренебрежительное sicky «чахленькое», тогда как after the striding form — это не «вслед прохожему», а скорее менее нормативное «за очертаниями шагавшего» — переход от восприятия Фаррела к звуковому восприятию слепого. Sourly — это не с озлоблением, но скорее «с ядом», имеется в виду, что у слепого уже заготовлена фразочка, чтобы продергивать таких невеж.
Вся сценка плотно наполнена смыслом, динамикой и новой техникой описания и всё это потеряно в переводе. Могло бы быть так:
Слепой отрок обернул чахлое личико вслед удалявшейся спине. —Чтоб те треснуть, ядовито сказал он, — кто б ты ни был! Ты еще слепей меня, шлюхин выблядок.)
Нивелируя стили оригинала Хинкис и Хоружий начинают покровительствовать читателю, добавляя в текст разъяснения, истолкования — видимо, полагая, что прямой перевод будет слишком непонятен.
(у) Вот Блум читает на книжном развале бульварный романчик, испытывая стыдное возбуждение:

Mr Bloom read again: The beautiful woman.
Warmth showered gently over him, cowing his flesh. Flesh yielded amply amid rumpled clothes: whites of eyes swooning up. His nostrils arched themselves for prey. Melting breast ointments (for him! For Raoul!). Armpits’ oniony sweat. Fishgluey slime (her heaving embonpoint!). Feel! Press! Crished! Sulphur dung of lions!

Курсивом даны фразы из чтива. Теперь я подчеркну в переводе лишние слова:

Теплота мягко охватила его, расслабляя все тело. Тела в сбившихся одеждах податливо уступают; белки глаз наливаются. Его ноздри расширились, вынюхивая добычу. Испаренья умащенных грудей (ради него! ради Рауля!). Терпкий луковый пот подмышек. Склизкость рыбьего клея (вздымающиеся округлости!). Ощутить! Сжать! Стиснуть, что только сил! Разящий серой львиный помет!

В оригинале этих разъяснений нет, но переводчики берут читателя под локоть и от себя объясняют: почему расширились ноздри — чтобы вынюхивать, почему пот луковый — потому что терпкий, а почему львиный навоз назван серным — он так пахнет! Так теряется обрывистость внутренней речи Блума, нарастающая в ней — по мере возбуждения — краткость фраз, наоборот — в переводе они удлиняются, да еще за счет причастий. (Все ошибки комментировать рук не хватит, но изумляет что набухающая плоть Блума (flesh yielded amply) превратилась в какие-то "тела", которые "податливо уступают"; игра фрагмента строится на смешении чувств Блума и цитат бегло читаемого им порно. Yield это не уступать, это проступать, проявляться. Слово flesh дважды поставлено в стык – и как тема, и как рема следующей фразы. Нужно постараться, чтобы разорвать эту связку. Замечу также, что в предыдущей фразе как раз плоть уступает, поддается, но специфическим глаголом cow, который дальше рифмуется со львом, добычей, охотой, хищником и жертвой.)
(ф) Еще один пример пояснений:

The reverend Hugh C. Love walked from the old chapterhouse of saint Mary's abbey past James and Charles Kennedy's, rectifiers, attended by Geraldines tall and personable, towards the Tholsel beyond the ford of hurdles.
Преподобный Хью К. Лав шел от бывшего здания капитула аббатства святой Марии, мимо спиртоочистительного завода Джеймса и Чарльза Кеннеди, в сторону Фолсела, что за скотопрогонным бродом, и воображению его рисовались целые сонмы Джералдайнов, один другого осанистей и отважней.

Подчеркиванием выделено дописанное переводчиками. В оригинале говорится только о «Джемсе и Чарльзе Кенеди, спиртоочистка» — тем языком, каким они упомянуты в адресной книге, без упоминания о заводе. А священник идет, «сопровождаемый высокими и статными Джеральдинами» без всяких уточнений, что они представляются его воображению. Уточнения того, что герою только кажется, а что есть на самом деле — немалое самоуправство, лежащее за гранью того, что дозволено переводчику.
3. Третий недостаток перевода Хинкиса и Хоружего — также следствие первого. Поскольку главное в этом переводе — символическое прочтение, то изъяны и неточности сначала становятся неважны еще в работе переводчика, а затем оказывается, что нет нужды их исправлять уже по выходе перевода. С 1989 года перевод издается и переиздается, но ни одна из ошибок, неточностей не была исправлена. Более того, насколько я понимаю, не было и ни одной рецензии, оценивающей качество этого перевода. О нет, писали об «Улиссе», о его громадной культурной роли и т.п. То есть и сам перевод был воспринят как символ. Символ приобщения русской культуры — к западно-европейской. Представляется, что такая неудача перевода — результат огромного отставания советской литературы от западной, начавшегося с конца 1930х годов. В этом смысле, работа Хинкиса и Хоружего несет на себе отпечаток своей эпохи: она слаба, как стоящая за ней литература.
Также можно заметить, что перевод Хинкиса и Хоружего, по сути, постмодернистская работа в самом прямом значении этого слова: когда текст предлагается судить не как таковой, а исходя из внешних для него факторов, например, репутации романа, которая парадоксально избавляет переводчиков от необходимости соответствовать ей. Таким образом, перед читателем оказывается постмодернистский перевод модернистского романа.
Всё же, основные слабости работы Хинкиса и Хоружего — это просто слабости, технические ошибки, стилистическая недостаточность, литературная неизобретательность. В ту же эпоху выходят переводы настоящих постмодернистских романов «Маятника Фуко» Умберто Эко и «Хазарского словаря» Павича — произведений, в которых, действительно, чужой текст, цитирование, аллюзии, референции играют структурообразующую роль — и эти переводы выполнены добротно, изобретательно, с вниманием к стилистике.
Тридцать лет назад, когда перевод Хинкиса и Хоружего начал печататься, задача русского перевода «Улисса» казалась настолько же грандиозной, настолько многосложной и боговдохновенной, как перевод «Илиады» или «Божественной комедии». Переводчики, взявшиеся за это дело, были людьми ограниченными, зашоренными — они не знали старых переводов, они не читали Сашу Соколова, успешно применившего на русском материале инструментарий Джойса, они не пользовались уже существовавшими переводами «Улисса» на французский (1929), немецкий (1930), испанский (1945), и даже, кажется, порядочными словарями. С тех пор, однако, «Улисс» был переведен на литовский, белорусский, украинский — и окончательно перестал считаться чем-то сверхъестественным, стал просто одной из книг, не сложнее для переводчика, чем Пруст, Набоков, Музиль, Кортасар.

---

P.S.
Выше упомянутые белорусский и украинский переводы по качеству превосходят перевод Хинкиса и Хоружего и новые переводчики пользовались уже выполненными работами, что тоже хорошо, так поступают филологи-классики, готовя новый перевод. В некоторых же случаях переводчики следовали за ошибками Хинкиса и Хоружего. Не берусь судить точность белорусского перевода Максимюка, поскольку он незакончен (переведены 12 эпизодов из 18), но укажу те места, где он повторяет ошибки Хинкиса и Хоружего, в надежде, что когда-нибудь Максимюк закончит свою работу. Как читатель, я читал его перевод с большим удовольствием.
(г)

—Goodnight, M’Coy said abruptly. When you two begin...
— А я йду спаць, — рэзка перабіў ім МакКой. — Калі вы абодва пачынаеце...
(— Ну, я спать пошел, — сказал бесцеремонно Маккой. — Когда вы вдвоем заведетесь...)

(ж)

Nicer if a nice girl did it.
Было б больш прыемна, калі б рабіла мілае дзяўчо.
Приятней, если бы хорошенькая девушка это делала.

(И что мешало написать «як была б міла, калі б рабіла мілае дзяўчо»?)
(и)

Requiem mass. Crape weepers. Blackedged notepaper.
Жалобная імша. Спавітыя крэпам плакальніцы. Папера з чорнай аблямоўкай.
Заупокойная месса. Все в трауре, рыдают. Бумага с траурной каймой.

Плакальніцы — это люди, насколько я понимаю, — повторение ошибки русского перевода. Переводчик мог бы обратить внимание, что не «craped», но «crape» и перевести хотя бы первое слово точно: крэпавыя плакальніцы.
(у)

Warmth showered gently over him, cowing his flesh. Flesh yielded amply amid rumpled clothes: whites of eyes swooning up. His nostrils arched themselves for prey. Melting breast ointments (for him! For Raoul!). Armpits’ oniony sweat. Fishgluey slime (her heaving embonpoint!). Feel! Press! Crished! Sulphur dung of lions!
Цеплыня мякка хлынула на яго, зьняможваючы ўсё цела. Цела ў патармошаных строях падатліва ўступае. Бялкі вачэй наліваюцца. Ягоныя ноздры растапырыліся, вынюхваючы здабычу. Вільгаць намашчаных грудзей (дзеля яго! дзеля Рауля!). Цыбульны дух поту пад пахамі. Асьлізласьць рыбінага клею (узьнёслыя акругласьці!). Крануцца! Сьціснуць! Зьмяць! Сярністы памёт ільвоў!
Теплота мягко охватила его, расслабляя все тело. Тела в сбившихся одеждах податливо уступают; белки глаз наливаются. Его ноздри расширились, вынюхивая добычу. Испаренья умащенных грудей (ради него! ради Рауля!). Терпкий луковый пот подмышек. Склизкость рыбьего клея (вздымающиеся округлости!). Ощутить! Сжать! Стиснуть, что только сил! Разящий серой львиный помет!

Часть ошибок Максимюк здесь прямо повторяет, оставляя те дополнения Хинкиса и Хоружего, которых нет в оригинале (вынюхваючы, пах), в других случаях следует трактовке русского перевода, как мне кажется — неудачной (асьлізласьць рыбінага клею, памёт) и явной ошибке «зьмяць» (=стиснуть, что только сил) — в обоих случаях императив немотивированно появляется на месте прошедшего времени. И только в конце он удерживается от разъяснений природы львиного навоза.
(х) Сцена на похоронах:

The mourners knelt here and there in prayingdesks.
Жалобнікі паставалі на калені тут і там каля лавак для вернікаў.
Вошедшие стали там и сям на колени у мест для молящихся (Хинкис и Хоружий).

Для этой вещи (генуфлекторий, prie-dieu) куда лучше бы подошло точное белорусское «кленчык», в тексте весьма ясно сказано, что они опустились на колени за генуфлекториями, но никак не рядом с ними — что было бы и странно, поскольку prayingdesks предназначены, чтобы человек опускался на них коленями и ставил на их пюпитр книгу.
(ц) Блум думает, что взять в кабаке:

What will I take now? He drew his watch. Let me see now. Shandygaff?
Што мне цяпер узяць? Ён выняў гадзіньнік. Трэба падумаць. Імбірнага піва?
Чего бы взять в такое время? Он вынул часы. Давай сообразим. Имбирного лимонаду с пивом?

Шэндигаф — это смесь пива с чем-то безалкогольным, например, с имбирным пивом (но отнюдь не само имбирное пиво), с добавлением лимона и пр. У него было несколько русских аналогов, именно трактирных (см. прим.).

---

P.P.S.
В примечания помещены те же места в переводах 1934–1936 годов. Эти старые переводы совершенно не идеальны, более того, все они известны только в журнальных публикациях, то есть переводчики не имели возможности ни исправить опечатки, ни улучшить текст при выпуске книги — и там достаточно досадных ошибок, путаницы, недопонимания, цензурных вмешательств. Тем не менее, эти переводы значительно превосходят работу Хинкиса и Хоружего по основным для перевода критериям: пониманию задачи, чувству языка и усидчивости.
(а) Что, разве я иду к плавучему маяку Киш? (Перевод И.Романовича // Интернациональная литература. 1935. №3)
(б) Дыню, которая была у него, он поднес мне к лицу. Улыбнулся: запах рупеллии. (Там же.) Дыню рупеллию он поднес мне. (Перевод И.Романовича // Интернациональная литература. 1936. №3)
(в) Он спокойно смотрел на углубление между большими мягкими грудями, свисающими под ночной рубашкой, словно вымя козы. (Перевод Ан. Елеонской // Интернациональная литература. 1935. №9) Он спокойно посмотрел сверху вниз на ее жирное туловище и между большими, мягкими грудями, висевшими в ночной рубашке, как козье вымя. (Перевод В.Стенича //Литературный современник. 1935. №5)
(г) — Прощайте, — сказал Мак-Кой резко, — не люблю когда вы, ребята, начинаете... (Перевод О.Холмской // Интернациональная литература. 1936. №4)
(д) Аптекаря редко переезжают. Слишком трудно перетаскивать эти их зеленые и золотые светящиеся шары. Хамилтон Лонг, осн. в год всемирного потопа. (Перевод В.Стенича // Литературный современник. 1935. №5)
(ж) Приятней, если бы это делала приятная девушка. (Перевод В.Топер // Интернациональная литература. 1935. №10)
(з) — Можете передать от меня Варраве, — сказал Бен Доллард, — пусть он засунет свой исполнительный лист туда, куда Жако засунул орехи. — Не орехи, а каштаны, — сказал м-р Дедалус, роняя пенснэ на свой пластрон и следуя за ними. (Перевод О.Холмской // Интернациональная литература. 1936. №4)
(и) Реквием. Креповые плерезы. Почтовая бумага с траурной каемкой. (Перевод Н.Воложиной// Интернациональная литература. 1935. №12) Заупокойная месса. Траурные вуали. Почтовая бумага с черной каймой. (Перевод В.Стенича // Звезда. 1934. №11)
(л) Vieille ogresse aux dents jaunes. (Перевод И.Романовича // Интернациональная литература. 1935. №3)
(м) Два розовых лица повернулись в свете крошечного факела. <...> Восковая спичка в поднятой руке священника вспыхнула напоследок длинным мягким пламенем и была обронена. (Перевод О.Холмской // Интернациональная литература. 1936. №4)
(н) Из стока в стене Дровяной набережной под конторой Тома Девана, речка Поддль верно-подданно высунула язык сточной жижи. (Там же)
(o) — Смотри ты у меня, — сказал м-р Дедалус угрожающе. — И ты такая же как твои сестрицы, да? С тех пор как умерла ваша мать, вы словно свора нахальных сучек стали. Но вы когда-нибудь дождетесь. Негодяйки этакие. Я с вами много разговаривать не буду. (Там же)
(п) Буквы на спине И.Н.Р.И? Нет: И.Х.С. Я как-то спрашивал Молли, она мне сказала: Иисус Христос Согрешил, или нет: Иисус Христос Спаситель, вот как. А то, другое? Истину Ненавидящие Распяли Иисуса. (Перевод В.Топер // Интернациональная литература. 1935. №10) Темя выбрито. На спине буквы И.Н.Р.И. Нет: И.X.С. Молли мне как-то объясняла, я ее спрашивал. Истинно хулу сотворил: вот так. А та другая? Избавителя нашего распяли изверги. (Перевод В.Стенича // Литературный современник. 1935. №5)
(р) ...изображение Мэри Кендалл, прелестной субретки, рядом с двумя боксерами. Вот такие красотки бывают на картинках в коробках с папиросами. Стер такие курил, еще родитель выдрал его, когда поймал. (Перевод О.Холмской // Интернациональная литература. 1936. №4)
(ф) Его преподобие Хью С. Лов шел от старого Дома Капитула аббатства св. Марии мимо ректификационного завода Джемса и Чарльза Кеннеди, сопровождаемый Джеральдайнами, статными красавцами, по направлению к Толзелу за Хэрдлской переправой. (Там же)
(х) Провожающие опустились на колени у своих пюпитров. (Перевод Н.Воложиной // Интернациональная литература. 1935. №12) Провожающие стали на колени, каждый у своего пюпитра. (Перевод В.Стенича // Звезда. 1934. №11)
(ц) Чего же мне взять? Он вынул часы. Позвольте, надо подумать. Лампопо? (Перевод Н.Л.Дарузес // Интернациональная литература. 1935. №)

eile

1. Ogden Nash. Hard lines. (1932)
2. Исаак Клейман. Рига, гетто. В кн.: Две судьбы в Великой отечественной войне. СПб., 2006. Чисто стилистически — превосходные мемуары. Вот как описывается начало советской оккупации:

   7 июня 1940 года советские танки перешли границу Латвии. В тот же день они оказались на улицах Риги. Я их увидел в районе аэродрома Спилве, когда возвращался в город с работы в пригородном хозяйстве. Сопротивление войскам не было оказано. Танки заняли позиции возле стратегических точек города — казарм, полицейских участков, мостов и вокзала. Это происходило тихо, без выстрелов и словесных угроз, как в пантомиме.

   Насколько помню, в газетах впоследствии появилось небольшое сообщение о поводе для вступления советских войск в страну. В Литве [sic!] полицейские якобы напали на красноармейца. Писалось ли что-нибудь подобное и о Латвии — не помню. Могу оказаться неточным лишь в последовательности событий и в датировке их — с расхождением в один-два дня. В тот же день Ульманис выступил с краткой речью по радио. Он призвал сохранить спокойствие и сказал запомнившиеся надолго слова: «Я остаюсь на своем месте, вы оставайтесь каждый на своем».

   Затем он в открытой машине сделал несколько кругов по городу, видимо, чтобы доказать, что он здесь. Я видел его на бульваре, возле нынешнего планетария. Машина ехала медленно, со скоростью 20–30 км/ч. С ним был только шофер. Вид у него был озабоченный. Народу на бульваре было не больше обычного. Какой-то мужчина рядом со мной замахал кепкой и прокричал приветствие, но Ульманис его не заметил или не обратил внимания.

   Население рассматривало танки с некоторым любопытством. По крайней мере, я ничего, кроме любопытства на лицах не помню. Инцидент имел место в первый же день на вокзальной площади... etc.

3. Тайные предписания для яшмовых покоев.
4. Принцесса Клевская.
5. Одорико Порденоне, Олеарий итп.
6. Хэрриот, Ричард Адамс итп.
7. Rebane ja kummitus.
8. А.Б.Лихачева. Языковая повседневность Вильнюса с позиций аксиологической социолингвистики. Неприятное безграмотное сочиненье.
9. Gavelis: Gimino diena, Raportas apie šmėklas, Pasaka su katinu didėliems vaikams, Charono diena ir tt.

Цикл: ПЛШ: Сергей Булич и его сестра

У славяноведа Булича имелась сестра, подвизавшаяся в пеньи романсов, что не столько отравляло его жизнь, сколько накладывало на последнюю неизгладимый отпечаток.

Пишет Булич о Ягиче, а слова меж тем складываются: “Рассматривая сей вопрос, нам надлежит принять вниманье…” — Чорт! — восклицает Булич. Он видит, что выпал из размера, не понимает, зачем ему нужен размер в разговоре о хорватских хронографах, но в то же время нутром чует, что требуется переделка. Решив не отвлекаться, он записывает “нам надлежит со всем вниманьем” и статья летит дальше.

Такая раздвоенность сознанья и подсознанья, как теперь понимает наука, сделала Булича неврастеником. Приходя к Фортунатову с готовой уже статьей, он мрачнел, видя в гостинной рояль, и принужденно спрашивал, не лучше ли поработать в кабинете. В кабинете на стене висело канкле, подаренное братьями Юшкевичами. Работа над статьей не складывалась и значительная часть обсуждения переходила, к радости потомков, в переписку, хотя оба ученых жили бок-о-бок.

Читая поутру газету, сообщавшую об аресте Бодуэна-де-Куртэне, Булич, сам того не замечая, начинал контемплятивно пропевать ее строки на мотив романса “Утро туманное”, из-за чего от него полностью ускользала суть сообщения и оставалось только пьянящее видение фортов и насыпей, на чей берег из тумана набегает ленивая волна.

Не восприняв информацию, Булич, погруженный в те же видения, приходил на кафедру, где заставал встревоженного Фасмера за изготовлением бутербродов со шпинатом. В том же рассеянии он поедал бутерброды, делавшиеся Фасмером для арестованного учителя, и узник царской усыпальницы оставался голодным, что в дальнейшем позволило таковому сбросить лишний вес и жениться на лютеранской девице.

Да и сам Булич подумывал жениться. Воображение его рисовало деву в свободном платье. Косы ее расплетены, груди ее волнуются, к лону она прижимает подушку. В залу войдя, она душит певицу. Взволнованный Булич всматривался в лица девиц, сдававших экзамен, и высмотрел одну.

После венчания девица перерезала струны рояля портновскими ножницами, сестра съехала и Булич, как говорится, отдался славистике. Так шло до 1917 года. В роковое октябрьское утро в дверь к нему постучалась депутация. Спросонок открыв двери, Булич услыхал, что пришедшие желают записать от него мемуар и сведения о его сестре, ценимой певице романсов.

Мало того, что Булич был потрясен, он был также полностью выбит из колеи, в которую вошел, живя в браке с бывшей студенткой романо-германского отделения, а ныне матерью троих чад. Плохо понимая всё, кроме огненного слова “романс”, Булич попросил обождать и черным ходом вывел семью вниз, приказав пролетке гнать к вокзалу. Через три недели он был в Стамбуле.

Цикл: ПЛШ: Поливанов

Профессор Поливанов досконально разбирался в фонетике абиссинского языка, иначе называемого “геэз”, и в фонетиках многих северо- и югояпонских диалектов. В культурном отношении ему, однако, были ближе опиумные курильни на Лиговке. Однажды он сел в преферанс с Фрейденберг и Ольгой Форш и они ободали его как липку. В пизду проигравшийся Поливанов пошел к Каверину, но тот уже спустил наличность на издание своих сочинений, а наборщики возьми да и накатай латиницей, переслушали, наверное, воззваний с тонущего брига “Итамар”.

Тогда Поливанов, не сменив выраженья лица, встал на бойком месте у ворот Мальцевского рынка, и принялся торговать аллофонами. Подражая татарам, татам и армяно-грузинам, для которых он придумал латинские алфавиты, он покрикивал: —Каму церебродентальные? а вот шва! а вот шва! Никто у него аллофонов не брал, а опиумный голод рос по минутам. ‎·

“В таком разе я продам руку”, сказал сам себе Поливанов, дотрусил до Московского вокзала, где сунул руку под скорый Торжковский поезд и снова поперся на рынок. Но и рука, несмотря на общепризнанные достоинства Поливанова, спросом не воспользовалась. Тогда, убедившись, что рука тухнет, а опия всё нет, Поливанов правой купил себе минералки. Это произвело на него отрезвляющее действие, под которым он доехал бесплатно на 6-ом трамвае до музея революции, куда и сдал руку вкупе с устным мемуаром.

Понимая, что запросы его растут по минутам, великий лингвист и экстраординарный профессор выбил у Красина должность посла в Адис-Абебе и немедленно отбыл. ‎

Впоследствии он был многократно встречен путешественником Н.Гумилевым, у которого сумел отбить тот давний карточный проигрыш, и разными другими путешественниками. Английский лингвист Френчензер даже ошибочно записал от него новый диалект языка геэз.

Поливанову это было решительно всё равно. Безразличен ему был и непристойный фольклор о нем, циркулировавший среди казаков южной Эфиопии, и страстные ухаживание немецкого шпиона Рюдгегена, и воззвания Трумпельдора, готового отдать Заиорданье в обмен на новый сирийский алфавит.

—Мне безразлично, — отвечал всем им Поливанов, — Здесь, среди моих верных мусангов, я чувствую себя дома. Здесь я проведу остаток своих дней, — так говорил он, выпроваживая бесконечных поклонников и гонцов, толпившихся у его дверей, хотя дверей, собственно и не было.

КОНЕЦ

Цикл: ПЛШ: Зиндер

Заняв место старшего преподавателя на кафедре фонетики, Лев Рафаилович Зиндер тут же принялся растлевать аспиранток, ассистенток и соискательниц. Делал он это всегда одним и тем же, неизменно срабатывающим способом:

—Не хотите ли взглянуть на работу аспирографа? — спрашивал он.

Никакая девушка не могла устоять перед искушением записать крики своей страсти на прокопченную бумагу. К тому же для работы аспирографа требовалась свеча, что создавало интимную обстановку. И вот, то одна, то другая девушка зачаровано глядела на огонек свечи и механический регистратор ее криков, пока расхристанный Зиндер елозил ее по столу своего непосредственного начальника.

Довольно-таки скоро, буквально через три-четыре месяца, расход угольной пыли, свечей и рулонированного картона стал настолько велик, что привлек внимание бухгалтерской части, а вслед за ней и начальника, каковым являлся Л.В.Щерба, до крайности заинтригованный к тому времени появлением на его столе колей, напоминающих санный путь.

На собрании актива Зиндер, однако, совершенно выгородился, указав на прямую научную ценность собранного им материала и даже защитил докторскую диссертацию об экстранормальной фонике экспрессивной предречи.

После защиты он привез для Щербы новый стол на рессорной подводе, но Щерба выказал себя косным человеком и стол менять отказался. Новый стол стоял посреди двора и медленно гнил вплоть до начала полного переустройства внутренних территорий в 2002 году н.э.

С началом ремонта и после некоторой склоки с химическим факультетом деканат перенес руину в музей Менделеева, где на нее стали складировать знаменитые чемоданы, изготовлявшиеся химиком Менделеевым по числу отвергнутых его дочерью Любой женихов.

В одном из таких чемоданов провел свое детство поэт А.Блок, чьи родители, химики Бекетовы, по оригинальности склада умов отвергали привычные формы колыбелизации.

А подлинный стол академика Щербы продолжает пребывать на кафедре фонетики под инвентарным номером.

КОНЕЦ

eile

1. Станислав Улам. Приключения математика. Книжка обтесанная: записана женой, со слов, на английском, потом еще переведенная на русский, но всё равно очень трогает описаниями жизни предвоенного Львова. «Поскольку дискуссии эти чаще всего проходили в соседних кафе или маленьких харчевнях, некоторые математики часто там же и обедали. Сейчас мне кажется, что еда там была так себе, но напитков было великое множество. У столов были белые мраморные поверхности, на которых можно было писать карандашом и, что не менее важно, с них было легко стирать надписи. Проливался внезапный и непродолжительный поток речи, на столе писалась пара строчек, иногда слышался смех одного из собеседников, а затем наступало длительное молчание, во время которого мы пили кофе, уставившись друг на друга отсутствующим взглядом — вот так это обычно бывало. Должно быть, посетителей, сидевших за соседними столиками, озадачивало столь странное поведение». Завидно, что отечество математиков — числа, и им не страшно ни расставание с родной речью, ни прочие формы ностальгии.
2. Набоков. Бледный огонь. Перевод Веры Набоковой. Очень странное чтение, симулякр какой-то.
3. Повесть о славным рыцары Трысчане. (Рутенский извод Тристана и Изольды). Под ред. Н.Старовойтовой. Текст сильно адаптирован к современному белорусскому, причем не только правописание, но и — по выражению редактора — модернизация форм (вроде замены "первы" на "першы"), по сути, это мягкий перевод. То, что в книге нет настоящей научной транслитерации, вовсе нет текстологии — большой изъян. Европейскость, о которой написано в предисловии и послесловии, не только в бытовании общих сюжетов, но в соблюдении некоторых правил, например, эдиционных.
4. Улисс (Интернациональная литература) и перевод Хинкиса, в коем обнаружилась масса детских ошибок.
5. Успенский про Жихаря.
6. Большой Тылль.

eile

1. Федор Кнорре. Бумажные книги Лали.
2. Льюис. Племянник чародея.
3. Бартосік. Быў у пана варабейка гаварушчы. (У сэнсе стылю дастаткова жудасна).
4. Вячорка. Не смяшыце мае прыназоўнікі.
5. Лесаж. Хромой бес. Там есть прекрасная фраза: « je sais bien qu’il y a de bons remèdes, mais je ne sais s’il y a de bons médecins » (Я знаю, что есть хорошие лекарства, но не уверен, что имеются хорошие врачи). В остальном я не понял, почему это называется "плутовской роман". От романа там ни по Юэ, ни по Бахтину, ни по Веселовскому ничего нет. От Лукиана там довольно много, но не того, что легло в головную линию романа.
6. Н.И.Кареев. Новейшее время с 1859 по 1914 г.г. Петроград, 1923.
7. Harry Potter and что-то там. Очень нехорошо.
8. Каміла Цень. Я прыду за табой у аўгусце. Чароўны прыклад менскага ідыятызму, бо кніга напісаная чыстай, безвыключна правільнай стандартнай расейскай мовай, толькі што дадзена ў беларускай артаграфіі, але ж реклямуецца як «дэтэктыў на трасянцы», між тым як аўтарка рэкамендавана як філолаг (што цалкам адзначае якасьць менскай філялёгіі). З іншага боку, прыемна бачыць, што толь доўга чаканыя эксперыменты з графікай, усялякае разнастайнае сьмешэньне нормаў ды варыянтаў урэшце пачалося. І маладэчы, што гандлююць электронкай.
9. Барбукаловская летопись. «там же едучи з Вилни в дорозе [в] Сморкгоинех, там же смертию ганебною живот свой скончал, смерть претерпев; яко был на пастырство дирею взлез, также в дири, в дорозе, зле живот скончал». Очень мило и язык хороший.
10. Kukučio balados.
11. A clockwork orange.

старые выписки (переложенные из жж): довлатов, каверин, зощенко

№1: Арьев > Каверин > Довлатов

А.Арьев. 22.II.1970

<...> ...Сугубо профессиональные мои дела обстоят, очевидно, приблизительно так же, как и у других "молодых" литераторов (во всяком случае — в Ленинграде), не слишком склонных к халтуре. Написали мы, например, с приятелем по просьбе одного ленинградского режиссера развернутый конспект сценария фильма о Бунине. Очень, говорят, всем понравился. Только ставить почему-то отказались. Переброшен он теперь на какую-то студию в Москву. Говорят опять же, что включен в план. Однако договора мы не видим. Возможно, мы просто не учли того, что в 70-м году не у одного Бунина столетний юбилей. <...>

Цит. по: В.Каверин. Вечернний день. М.: СовПис., 1982. Стр. 322.

Т.е. в письме Андрея Арьева — Каверину, опубликованном уже в 1982, дан сюжет, появляющийся затем у Довлатова в «Невидимой книге» (В тени чужого юбилея).

№2: Зощенко > Довлатов

Cюжет из "Компромисса" (компромисс пятый), про выплюнутую челюсть, отвергнутый Зощенкой:

Золотая челюсть

Многие корреспонденты по доброте сердечной предлагают мне свои сюжеты для рассказов.

Конечно, никогда ни одним любопытным сюжетом мне пришлось воспользоваться. По большей части эти сюжеты «краденые» или «ходячие». Или до того глупые, что неловко за автора.

Или, наконец, такие:

Уважаемый тов. Зощенко.

Зная Вашу исключительную способность передавать бытовые картинки, предлагаю Вам подслушанный в вагоне разговор, который было бы весьма интересно прочесть в Вашей передаче.

Беседуют в вагоне о вставных зубах. Один из собеседников, рассказывая о вставленных им недавно и дешево обошедшихся зубах, говорит, что его приятель тоже недавно вставил себе зубы, но не пожелал вставлять по дешевке через страхкассу, а решил сделать как следует — у частника. Вставленная золотая челюсть обошлась в 150 рублей.

Но, по вставлении зубов, произошел следующий казус: вставивший решил вспрыснуть вновь вставленную челюсть с приятелями. Вспрыснули где-то около Финляндского вокзала; при возвращении зашли на вокзале в уборную, где виновника торжества от обильных возлияний начало мутить, и как он лишь потом сообразил, вновь вставленная челюсть отправилась вместе с прочим в вазу св. Лаврентия, причем он собственноручно и аккуратно спустил воду. Е.С.

М.М.Зощенко. Письма читателей. Цит. по: Михаил Зощенко. Сочинения. /Ред. И.Сухих. Т.3. М., 2006. С.358-359.

(Ваза св. Лаврентия разъясняется тут.)

Antikvariniai Kašpirovskio dantys | Apie tai, kaip žirafa sumindė kaunietį Antaną (tekstas; lyrics)

— Alaus. Du.
— Girdėjot? Žmogų sumindė. Žirafa. Kaune.
— Kas?

Naktį iš balandžio penktosios
pasivaikščioti susiruošęs
kaunietis Antanas
į gatvę išėjo,
iš lėto jis slinko
per Laisvės alėją,
bet balsas vidinis jam nuolat kartojo:
“Kelionė šita tau nebaigsis geroju”.
– O tai kaip baigsis?
– Blogoju.

Vos tik pilnatis pasirodė
greitai zoologijos sode
pašoko žirafa
iš miego, sapnavo
baisiausią košmarą
gyvenime savo:
kaip nori papjauti
jį vilkas ir liūtas,
ir netgi mažasis
orangutangiukas.

Naktį iš balandžio penktosios
grįžti jau namo susiruošęs
kaunietis Antanas išvydo žirafą
ir greitai suprato, ji puls į ataką.
Kaunietis Antanas
sustingęs alsavo,
regėjo iš naujo
gyvenimą savo.

Darganą kitos dienos rytą
“Kauno dienoje” parašyta:
Vidurnaktį šianakt
prie “Tulpės” kavinės
kaunietį Antaną
žirafa užminė.
O mindė jinai jį šitaip.

eile

1. Сяргей Шупа. Падарожжа ў БНР. Усё ок, прыемна чытаць, цьвярозы погляд ігд. Толькі што аўтар злоўжывае канструкцыяй «хтосьці з кімось на чале»:
   • Выданьне арганізаваў нью-ёрскі Беларускі інстытут навукі й мастацтва на чале зь яго бязьзьменным дырэктарам Вітаўтам Кіпелем.
   • ...надзвычайная камісія па барацьбе з контрарэвалюцыяй і сабатажам (ЧК) на чале з Фэліксам Дзяржынскім.
   • ...нацыянальны камітэт на чале з буйным земляўласьнікам Раманам Скірмунтам.
   • ...раду беларускіх арганізацыяў на чале з выканкамам.
   • Выканаўчы Камітэт Рады Зьезду з 17 чалавек на чале з журналістам Язэпам Варонкам.
   • ...утвараецца Народны Сакратарыят Беларусі на чале зь Язэпам Варонкам.
   • Палітыкі правай арыентацыі на чале з буйным земляўласьнікам Раманам Скірмунтам.
   • Дыпляматычная місія на чале з Аляксандрам Цьвікевічам.
   • Віцебская арганізацыя Беларускай сацыялістычнай грамады на чале зь Міхаілам Мялешкам.
   • ... беларускую дэлегацыю на чале з Варонкам прыняў...
   • Правыя на чале са Скірмунтам, карыстаючыся...
   • ...дэлегацыя БНР у справах замежных перамоваў на чале зь вядучым беларускім палітыкам Антонам Луцкевічам...
   • Дэлегацыя на чале з Антонам Луцкевічам 5 лістапада заявіла..
   • ...дэлегацыя віленскіх беларусаў на чале з братамі Луцкевічамі...
   • Місія на чале з паслом Цьвікевічам здолела дабрацца толькі да Варшавы.
   • ...горадзенскі камітэт утварыў дырэкторыю з 5 асобаў на чале з Бахановічам.
   • ...пляны вялікай расейска-нямецкай манархічнай змовы, на чале якой стаіць той самы генэрал Біскупскі.
   • Раней Ладноў абвінаваціў Урад БНР на чале з Ластоўскім у супрацы зь нямецкімі й расейскімі манархістамі.
   • ...стаяць на ўсходніх межах Польшчы на чале беларускіх паўстанцаў.
   • Пры ўрадзе было ўтворанае Міністэрства беларускіх справаў на чале зь Язэпам Варонкам.
   • Вайскова-дыпляматычная місія БНР у Латвіі на чале з Кастусём Езавітавым...
   • частка «старой» Рады на чале з старшынём Ураду Луцкевічам...
   • На гэта астатнія міністры на чале з прэм’ерам адказалі...
   • ...ўзятая беларусамі на чале з самім грамадзянінам Мамонькам.
   • Была сфармаваная дэлегацыя БНР на чале з Ластоўскім...
   • Пераезд Ураду БНР на чале з Ластоўскім у Коўна...
   • ...выправілася і дэлегацыя БНР на чале з Ластоўскім
   • И нават: Прадстаўнікі ўраду Ластоўскага зь ім самым на чале...
   • На чале Дзяржаўнай Калегіі стаў яе ініцыятар Пётра Крачэўскі.
   • ...адбываецца «піўны путч» на чале з Адольфам Гітлерам.
   • Літоўцы спынілі ўсялякую падтрымку Ўраду БНР на чале зь Цьвікевічам. — Выходзе так, што з-за Цьвікевіча й спынілі? А каб ня ён быў на чале, ці вогуле без чала быў бы Ўрад, дак не спынілі бы?
   • Дык жа цэнтар ёсьць, адказвае Цьвікевіч — Урад БНР на чале зь ім самім.
   • ...утварэньня новага Ўраду БНР на чале зь Цьвікевічам.
   • Краёвы цэнтар на чале з Луцкевічам.

   І гэта на 340 старонак! Нібы ня могуць людзі штосьці рабіць вольны, мусі зайн орднунг, заўжды патрэбны быць галава. Так і бачыцца, што героі Шупы ходзяць толькі чаргою, у нагу. Іскры спад абцаса так і ляцяць. Нават заявляе дэлегація толькі на чале, нават міністры адказваюць на чале — мусі быць — хорам, аднагалосна, як у грэцкай трагэдыі. З карыфеем. Пр. Take me to your leader.

   Як чалавек дастаткова сідзеўшы ў архівах, я цалкам разумею лёгіку кнігі — гісторыя праз займальныя анекдоты, сборнік найбольш цікавых кавалкаў, выпісаў з архіўных дакумантаў. Светоній для бедных. Але ж, далібог, чаму бы пакрыўдзілі прі кожнам кавалку адносачкі да крыніцаў? Можна ўзяць яго ж, Шупы, два тома, у якіх ён быў выдрукаваў раней усе дакуманты БНР, якія знайшоў, са ўсемі адноскамі й сігнатурамі й там кожны раз поркацца. Але ж ці не было б зручней даваць адноскі, як с 1990х ужо ўсе робяць? Колькі б места яны занялі? Два, тры радка на старонку? Вага (не фізычная) кнігі была б зусім іншай. Што злога адбудзецца калі «чайнікі» (да якіх адрэсуецца аўтар) сьведаюць, у яком архіве што ляжыць?

2. Андэрсан. Галёшы шчасьця. (Чытана, каб уразумець, што ж нагадвае лёзунг «Будзьма беларусамі». Сапраўды, папугая з байкі Андэрсана, які: «...мог ясна вымаўляць толькi адну фразу, якая нярэдка гучала вельмi камiчна: «Не, будзем людзьмi!», а ўсё астатняе атрымлiвалася ў яго гэтак жа незразумела, як шчэбет канарэйкi». Калі з’явiлася яго жэрці кошка, ён толькі й мог што ляпаць крыламi, крычачы: «Не, будзем людзьмi!»
3. חיינדקל לונסקי. די בילדער פון ווילנער געטאָ.
4. Banguolis Balaševičius. Agentas ir robotas. Debiutinė fantasto knyga (1973). Visai nebloga novelė apie homorobotą ir, kaip matosi iš pavadynimo, agentą: kiekvieno lietuvio svajonė išgaruoti iš Tarybinio Sajungos, nors ir į tolį kosmosą. Apie Balaševičiaus, kaip ne gėda, nera Viki-straipsnio, užtat autoras yra dar gyvas Ignaline irgi rašant (kaip Arminas Norkus). Paskuolinau knygą iš Keifo kavinės. Tikrai gražinsiu.
5. Успенский. Пластмассовый дедушка (ничего хорошего, кроме названия).
6. Рушди. Прощальны вздох мавра, Земля под ее ногами итд. — Такие книги должны читать советские служащие на пляже.
7. זינגער. פון א וועלט וואָס איז נישט מער.
8. Николев. Василий-остров.
9. Aino Tigane. Eeskuju ja tagakuju (1963). Не представляю, как это переводится: пример и контр-пример? вожатый и ведомый? Название по рассказу про двух девочек, одна их которых уже стала октябренком, а другая нет: Sina oktoobrilaps veel pole, aga mõnikord oled minu eeskiju küll. Ja mina sinu tagakuju. (Ты еще не октябренок, но часто служишь мне примером. А я тебе — замер. Такое детское слово от taga ’позади‘, как антонима ees ’впереди‘, от которого образовано eeskiju ’образец, пример‘. Ага, на немецкий так и перевели: Vorbild und Nachbild — Пример и копия, образец и подражание.) Must nukk.

Рапорт о статистике (крамтошка)

1. О названии.

Текст должен называться «Статистические методы в применении к художественному переводу (черновик)», но это звучит слишком уныло, чтобы быть поставленным в заголовок. Поэтому уж лучше назвать первым попавшимся словом. Речь пойдет о возможностях в меру формализованных статистических подходов к переводу художественных текстов с одного языка на другой. На примере романа Ричарда Гавялиса «Vilniaus pokeris», а конкретно на примере нового белорусского перевода (Рычард Гавяліс. Віленскі покер. Менск: Логвінаў, 2018). Выбор языка рапорта я объясню несколько позже.

Дальнейшие рассуждения таковы, что для чтениях их нет нужды быть знакомым с текстом романа.

2. Гиперонимизация

После общей редактуры (т.е. параллельного чтения оригинала и перевода) были созданы частотные словники оригинала и перевода. Сделаны они были максимально просто — словоформы и количество вхождений. Леммы (объединение словоформ в лексему) автоматически не строились, просто потому, что вся затея творилась из любопытства, без далеко идущих планов. Когда они понадобились, я сводил словоформы вручную.

Сопоставление словников тотчас показало значительное сокращение лексикона в переводе, больше чем на 10%. А беглое обследование 4-5 переводов показало, что сокращение словника — естественная, бессознательная тенденция, видимо, любого переводчика. Переводчик художественного текста, насколько можно судить, бессознательно сокращает словарь, в каждом случае выбирая более общее слово заместо более частного. Как кажется, эта тенденция резко противопоставляет собственно автора и переводчика — первый стремится к максимально конкретному описанию, ищет наиболее точное одно слово, не связанный обязательствами. В случае переводчика, связанного требованием точности, происходит что-то вроде взаимовычитания лексиконов (его личного и авторского). Кроме того, очевидно, что огромная часть слишком конкретной, слишком точной лексики (а равно и синтаксиса) отсекается из боязни сделать перевод чрезмерно локализованным, из представления, что, допустим слово «хабарик» или «поджопник» недопустимы в иностранном тексте.

(Для первоначального обсчета брались одни и те же романы в литовский, русских, белорусских, немецких переводах — немецкий был удобен, как язык с меньшим количеством падежей. Соответственно, отдельно обсчитывалась морфология, а потом она выносилась за скобки и сопоставлялся только лексикон.)

На практике эта бессознательная привычка к гиперонимизации была отрефлексирована и возведена в творческий принцип именно русскими переводчиками. Наиболее яркими образцами такого «дистиллированного» перевода можно назвать Маршака и Лозинского, сформировавших целую школу. Лучше всего претензии к этому методу описаны в соответствующей статье М.Л.Гаспарова, где применено замечательно точное определение «стилистический знаменатель», в том смысле, что текст подвергается такой мощной фильтрации, что от него остается лишь самый общий контур, какая-то идея, но полностью исчезает стиль автора, своеобразие языка, любой локальный колорит, приметы эпохи. Излишне говорить, что такой же нормификации подвергаются и синтаксис, и риторический инструментарий автора, а не только словарь. (Можно предположить, что такой метод перевода восторжествовал внутри русской культуры, ибо совпал с вектором языковой политики, направленным на максимальную стандартизацию языка, но это уже несколько другая тема. Так или иначе, хотя я редактировал перевод с литовского на белорусский, я выбрал здесь языком изложения русский, — так как русский читатель может понять и актуальность этой проблемы, и представить себе, что возможны иные типы перевода. В случае английского, представляется, дела обстоят либо еще хуже, из-за повсеместности его употребления, либо в англоязычном мире эта тема слишком сложна, чтобы в ней мог разобраться я, иностранец.)

3. Семантические кластеры

Дальнейшая работа носила менее формализованный характер: выявлялись определенные семантические группы (нп. прилагательные описывающие грязное, (не)приятный запах итд) и сопостовлялись по: (а) богатству лексикона — сколько слов по одну сторону текста, и сколько по другую, и (б) по их распределению вдоль текста.

Последнее существенно, поскольку 4 части романа написаны от лица 4 разных персонажей, у каждого из которых свой особый стиль речи. Линейное распределение показывает, например, что в оригинале используется 3 слова для призраков: pamėklė (4), vaiduoklis (16), šmėkla (26) — в скобках количество вхождений. И дополнительное к ним šešėlis ’тень’. Причем последнее употребляется во всех частях романа, но только в первой — в значении привидения, призрака, а в остальных частях — в значении физической, оптической тени. В переводе же первоначально использовались как основные только два здань (28), прывід (18). Тонкость же состоит в том, что в лексиконе первого героя представлены все 4 слова, тогда как остальные персонажи преимущественно обходятся каким-то одним из этих слов. Можно себе представить, что на довольно незаметном для читателя, переводчика, редактора уровне такой прием вызывает эффект, словно бы остальные трое персонажей выдуманы первым.

Хотя описанные процедуры производились вручную, понятно, что они достаточно формальны и могут быть без труда автоматизованы. Во-первых, анализу неизбежно подвергаются наиболее частотные слова, смысловые слова появляющиеся в тексте чаще всего. Во-вторых, установление синонимических групп происходит более-менее автоматически, так как переводчик в одном случае переведет šlykštus как ‘гідкі’, в другом как ‘брудны’, в третьем как ‘агідны’, а в другом случае один из этих переводов получит слово purvinas. Таким образом, пересечение словарей оригинала и перевода позволяет формировать семантические кластеры не на голых ощущениях, а вполне себе формальным способом.

Всего таких групп было взято около 20: грязное и грязь, плохое и ужасное, продолговатое, запахи (острые, резкие итп), тонкое, слова описывающие воду (мутное итп), названия одежды — таковы наиболее лексически богатые группы. (И как можно увидеть, прочитав книгу, всё это — значимые для романа темы.)

(Понятно, что при построении групп учитывались все контексты оригинала для каждой лексемы, учитывались смыкание и пересечения групп, использовалась визуализация — всё это я опускаю за очевидностью.)

4. Практическая польза и удовольствие для всего разумного человечества и отдельных представителей.

Если говорить об ощущениях редактора, то они довольно сильны — он начинает видеть роман в разрезе, получает возможность уловить далекие друг от друга переклички, которые незаметны при линейном чтении.

Если же говорить о практической пользе от статистического подсчета, то она, в первую очередь, не в расширении словаря — с чего я начал изложение, — а в создании дополнительного слоя организации текста. Перевод тем и отличается от оригинального художественного текста, что второй проходит множество этапов формирования — от планов, набросков, отрывков, до объединения фрагментов в целое, сглаживания отличий итп. Если перед нами роман, то написание его занимает большой промежуток времени, в течении которого он может лежать без движений, потом подвергаться переделкам в соотвествии со сменой словаря или стилистических пристрастий. При этом оригинальный текст навсегда сохраняет эту многослойность, связанную с постепенным его ростом, переделками, сменой задач.

Тогда как перевод, за редким исключением, есть работа одного человека, выполняемая одномоментно — по сравнению с оригинальным сочинением, перевод оказывается однослойным, плоским.

Поэтому мне представляется, что статистические подсчеты позволяют создать формализованную надстройку над текстом перевода, то есть делают перевод несколько более сложно организованным, несколько более глубоко структурированным — а, значит, более похожим на оригинальное художественно произведение. (В случае работы над этим романом было применено еще несколько процедур, позволивших создать еще несколько слоев, но в этот рапорт их описание не влезет.)

На картинке примеры визуализации для тех случаев, когда большие группы переставали помещаться в голове:

PS: текст этот написан известным приемом one-touch, без глубоких раздумий, но вероятно с опечатками. Я не стал его снабжать конкретными разборами (хотя их много было написано в процессе работы), боясь, что та простая идея, которая в рапорте высказана — просто не выдержит большего веса.

PPS: список рецензий, просто удобное место хранения:

1. 25-05-2021. С. Астраўцов. «Віленскі покер»: раман пра Вільню, дзе няма месца для беларусаў (svaboda).

Страх и ненависть в Житомире 1875

[...Стал читать и вполруки переводить — и обнаружил, что я расставляю знаки препинания, а в оригинале их нет. Перестал ставить знаки препинания. Вдруг заметил, что приставки у половины глаголов пишутся отдельно, а половина гласных вообще не записана — они переданы только огласовками. А в целом текст написан на украинском идише, так что на письме "ин" (в) и "ун" (и) непредсказуемо меняются местами. (Непредсказуемо, потому что диалект и его гиперкоррекция постоянно борются в пишущей руке.)

Перевод отражает не все особенности оригинала. Ту особую смесь нарочито германизированных форм с внезапными славянскими заимствованиями, — которая и была койне XIX в., пока не сложился современный идиш, — я не нашел средств передать этот язык. Даже само название, «Роцеах ун роцеахте» — «Убивец и убивица» я не решился перевести буквально. Оставил кое-где диалектизмы (дувелир вм. ювелира), еврейскую специфику (шадхен, а не сват), а в остальном старался передать сюжет, ритм, орфографию и пунктуацию.

Зачем нужно так переводить? Я попытался передать то, что ощущал как современный читатель этой повести... Идишская литература ужасно странная и ни на что не похожая, но почему-то из переводов классики это не понятно. Так, может быть, такой периферийный образчик даст представление.

...В русской литературе высокая традиция (от Сумарокова до Толстого) была полностью отграничена от «мелкотравчатой», от народных повестей о Ваньке-Каине и Милорде Георге. У евреев народная литература составляла мэйнстрим, а то, что заменяло Сумарокова и Толстого, писалось на иврите. Из этой низовой «жаргонной» словесности вышла вся идишская классика. Позже она создала другой язык, а низовую литературу заклеймила словом «шунд», т.е. pulp, но преемственности с ней порвать не смогла, черпала из нее сюжеты и ощущала ее как обширный фон за спиной.

...Короче, представьте, что Джойс жил в Бердичеве.

Идишский оригинал тут.]

---

Фрума Дрейзен

УБИЙЦА И ЖЕРТВА

Среди подруг моего детства я особенно любила одну девушку, о которой думала с наибольшим удовольствием. Ее звали Ханна Гольдштейн. Отец ее был очень умный человек, но он же был и очень добрым и каждому доверял, и каждого почитал честным. Собственная же честность его подводила, так что он сильно обеднел. Тут-то он и узнал, что доверять можно не каждому, — никто не желал ему помочь. Даже дом его и семью караулили. Конечно, близкие вынуждены были давать ему всякий месяц известную сумму, чтобы ему было из чего жить; но после его смерти вдове с тремя дочерьми пришлось порядком маяться; пособия от родни с излишком хватало, чтобы не умереть от голода, но в целом сумма была маленькой, — ее едва доставало на прожитие и скромные нужды.

Эта Ханна была бойкой, веселой девушкой; став старше, она прошла проверку от болезней, чтобы помочь и облегчить нужду матери и сестер. По рекомендации доброго друга она получила место гувернантки. Особенно она хотела получить место гувернантки в Болотограде, где у нее были родственники. К счастью, она его и получила. Всё это она мне рассказывала — я очень порадовалась, когда мы увиделись: она рассказывала мне о своем будущем положении.

Это семейство, куда она поступала, состояло из матери, богатой вдовы, у которой было двое взрослых и трое маленьких детей, десяти, восьми и шести лет. Их и вверяли моей дорогой Ханне. Каково ей было первое время она писала матери, что ей там хорошо и здорово и особым письмом, что завидовать ей конечно не стоит, потому что стоит только приехать к нашим болотоградским евреям как видишь, что девушку без папы без мамы непременно прежде ославят, а потом проклянут и оговорят — и потом снова ославят, но уже иначе — выслав шадхена, чтобы обженить со вдовцом при восьми детях, что сам и служка, сам и на побегушках, в лучшие времена за рабатывал три золотых в неделю и прочие радости — раз уж Ханна вос питана просто была при родителях, то она разумеется не знала моды, следует ли носить шиньон, носить ли платье с вуалем или с трэном или в оборку, или нужно обзавестись блестящими серьгами, и следует ли бросать взгляды на молодых людей такое ведь возможно даже в хасидском сословии я полагаю и даже и хасидская девица ведь может строить глазки ихним богомольцам, теперь как болотоградские девицы разглядели до чего она простая, как просто одета, подружек не имеет — как она от них наособицу держится — начали они о ней судачить, расписывать узоры не жалея. —

Об их речах Ханна мне однажды написала такой разговор, между целым стадом девушек — в шабес после кугеля до самого вечера когда еврейский мир готовится прогуливаться по улицам мерить друг друга глазами. Кто что сказал, как что вышло, послушайте их разговор и вы тоже посмеетесь: Сара Вайс Берг: Смотри-ка (Ите красильщиковой) вон новая учительница, девица, что поселеная у вдовы Йентн, погляди как она идет — у нас и шиксы по воскресеньям краше ходят, волосы без шиньона, экое платье ситцевое не модное, что за пискеватер портной это шил? Ита красильщикова: Я знаю, кто это шил. Портач наш так шьет, если выпустит работу из рук на полпути она должно быть выкрала у богатой штуку ситца, вон видишь там даже слегка бархатом подпущено, конечно небось она слышала что ей сулят Герша Довида помощника, вот и задрала нос, такого бы жениха Яхне Трейниной ювелирке она бы его в него вцепилась как в пирожное, и такой красивый молодой человек а и сам бы рад в такое паскудство ввязаться плюет.

Сара Вайсберг: Иди ты дура, мозгов у тебя нет, не трогай ювелира дочку, думаешь у нее совсем нет приданного, что ей нужно брать этого болвана помощника ее отец богач; у него два дома, нынче у него полно денег, он может обручиться с самим мейлахом, раз плюнуть, если надо так он может дать не одну сотню кербелей.

Ита красильщикова: ты хотя бы даже и думаешь что мейлах свинья, но тем не менее с дубелиром не сойдется, он знает откуда к тому пришло столько денег, весь город его жадность знает, как он обобрал вдову, взял и золото и серебро и брилианты и приданное и прожитное а потом сказал что не брал, ты очень ошибаешься мейлах грубиян но не грабитель.

Сара Вайсберг разозлилась: Она такая же родня дубелира как ты пискеватая шикса, я тебе косу вырву думаешь вправду все забыли как два месяца назад все видели как ты ходила в лес с Берлом механиковым сыном — и как вы оба двое сосали леденцы — и как твоя мама драла тебя за косу и таскала тебя по всей улице и орала, погоди я тебя выдам за носильщика — ничего-то мы не забыли.

Ита красильщикова: Ша, теперь я — телеграфист, фу, ты-то за орэлом за гоем бегала, фэ, да ты просто ку***. (Начинают пихаться на улице, дерут друг друга за волосы, сталкивают друг друга наземь и неизбежно собирается толпа евреев поглядеть как так две девушки дерутся, не разнимают их, потому что ведь нельзя смотреть на женщину днем... Между тем проходит наша Ханна и разнимает их и уговаривает их уйти — они показывают ей язык проклятая хебра кричит ура) —

Ханна со стыдом уходит домой, она мне также писала как смотрят в Болотограде на моду, как одна другая пискеватая девушка или женщина, которой папа или муж не имеет денег — как слабый пол обставляет выход — в дорогом платье с собачьей выпушкой да с зонтиками да с накидочками — и ходят и прогуливаются. —

Дальше Ханна мне писала как с ней обходятся в доме вдовы — когда она только приехала ее приняли очень славно особенно старший сын Хаим, красивый блондин — с очень хорошим характером — но через несколько недель сделалась такая история, какой не бывало — волосы у меня на голове встали дыбом, я до сей поры не могу ночью сомкнуть глаз такое впечатление произвела на меня эта история.

Слушайте жил в Болотограде сапожник совершенно приличный человек, у него была больная жена которая болела уже пять лет, а еще у него было пятеро детей, старшая девочка пятнадцати лет, и остальные маленькие дети и раз его жена много болела то померла а муж ее совсем немного печалился, ибо своей болезнью она его изрядно разорила, и остался он горьким бедняком по ее смерти —

Когда старшая дочка смогла служить хозяйкой в доме и нянькой для детей — зажил сапожник прежней спокойной жизнью — и тяжким трудом стал зарабатывать на воспитание младшим детям и честный кусок хлеба, — но никакого проку, никакого счастья не суждено человеку, если он поселился в Болотограде, а шадхены раз узнали, что для них по спел вдовец — двери от них уже не закрывались.

Они уж начали ему сулить блаженство — предлагая девушку, что будет мамой для его детей, а он и сам имеет взрослую дочь, а девушку нужно и за муж выдать, так вот в Болотограде добывают хлеб и таким мошенством живут и обманывают — и придется об этом много говорить, этот вдовец снова стал женихом и в две недели счастливо справил свадьбу — к щастью оказалось, что новая женушка — тихая и славная, дети правда ее и видеть не могли, но что ж ей было делать она и сама знала что мачеха, а мачеху положено ругать и бранить и ей это было тоже известно, что мачехе полагается быть плохой дурной но не долго была она мачехой, ибо говорится чему быть тому не миновать — сапожник этот сразу по свадьбе своей простыл и после Песаха отошел таким манером бедные дети осталась круглыми сиротами без папы и без мамы, сироты достались родне, младшего мальчика годовалого взял себе бывший свояк старик но к детям евреи милосердны, по старше семилетнего взял сын старика девочку пяти лет взяла старая знакомая ее мамы.

Тринадцатилетнего сына отправили в местечко тоже к родне, а старшая девица осталась одна как деревце в воде, так вот их разметало что один не знал где другой такова мода у наших евреев как шадъхены увидели что старшая девица (ее звали Гитл) — круглая сирота принялись они ей досаждать всякий день пресмыкались перед бывшим дядей (у которого поместили среднее дитя) поскольку он был сиротам опекун чтобы выдал он старшую сиротку но она и сама была не дура она никоим образом не хотела связываться она хотела только первый год по сидеть в девках, дабы оплакать смерть папы и мамы.

А только выкарабкаться если связался с шадхенами можно только руки в ноги, так можно выкарабкаться от болотоградских шадхенов, особенно когда молодой человек известный резчик табака при ударил за девицей и не пожалел денег и вина шадхенам чтобы ему сосватали эту сироту целых полгода он докучал старику опекуну и бегал за девицей покуда своего не добился. Потому как прежние обещанья она взяла назад и она за была на время свое горе так что могли уже приходить болотоградские шадхены и девицу обкрутили так что стала она невестой табакореза хоть и замечали, что Гитл его ненавидела но что тут сделаешь она расчитывала что если некуда ей податься то с мужем ей будет лучше только человек полагает а бог располагает.

Сразу после Песаха справили ей свадебку и она отправилась к родителям мужа тут бы нашей истории и кончиться только погоди-ка не так быстро, по-настоящему печальное и плачевное только тут и начинается через сколько-то недель стали замечать по лицу Гитл что она больна спрашивали ее а она не хотела говорить сперва позже узнали в чем дело. Этот табакорез злыдень и невежа да изрядный грубиян, зашел как-то ко вдове при которой помещалась моя подруга он носил старшему сыну Хаиму табак, который воровал с фабрики и так стал он постоянно захаживать в тот дом и там ближе познакомился с Ханной и влюбился в нее (хотя Гитл была красивая женщина) одним словом женившись начал он изменять жене теперь он проводил время в трактире начал ходить ко вдове в дом и начал волочиться за моей Ханной как Ханна была доброхарактерная и приветливая говорила с ним всегда дружески и выспрашивала его кто его родители и есть ли у него жена он отвечал что он из очень хорошей семьи и сам еще парень неженатый родители его очень знатного происхождения но как они были бедны то он занялся табачным делом чтобы иметь прожиточные средства потом сулили ему самые выгодые партии только их и знать не хочет потому что не желал из этого уже понятно какой горько и мрачно приходилось его жене Гитл начал он ее понемногу поколачивать приходил домой вечно вусмерть пьяный из трактира и ругал ее горькими поскудными проклятьями так она уж не взвидела своего злощастия что во всем этом ему уступала потому как доктора ей говаривали что нельзя ей жить вместе с мужем он же ее еще больше мучил и ухаживал до смерти так что однажды она среди зимы ночью убежала в одной рубахе к своему опекуну следует заметить что табачник жил в одной стороне города а вдова со своим семейством на другой стороне города.

Но оставимте их и начнемте рас сказывать о вдове и ее сыне Хаиме, этот Хаим вел очень милые дела, он был еще юноша, ему предлагали милые браки с большими деньгами и милыми семействами, но он не хотел никого, покуда моя Ханна не поступила к ним в дом по забыл он свои дела и так сильно в любился в Ханну что ни шел к нему ни сон ни аппетит ни дела вести не мог он всё забросил и пустился во все тяжкие за Ханной Ханна однако же не знала ибо была очень проста она не понимала что Хаим волочится за ней и табакорез тоже крутится вокруг нее не долго откладывая Хаим Ханну прижал и рас сказал ей всю свою любовь она на него по глядела как на помешанного она ему сказала как же вы за бываете различье между мною и между вами вы богатый человек можете получить партию с большими деньгами а я убогая бедная девушка никаких денег у меня нет вы против мира идти не можете так уж заведено что я должна под искать себе ровню а вы себе ровню только эта речь никак не подействовала что было бедняжке несчастной делать если он цеплялся к ней каждую минуту она всё рас сказала его матери богатой вдове но что было толку наш Хаим не послушал и мать не оставил в покое бедную Ханну по прежнему посылал он к ней людей свататься только она уже уразумела что счастливой жизни с ним ей не будет после свадьбы будет он поглядывать по сторонам будет он ее презирать поэтому она искала себе ровню кроме того она раз узнала что у Хаима есть любовница кристианка которую он как не винное дитя сманил у родителей и сказал ей что крестится и женится на ней но ему она это говорить не стала она ему даже не позволяла видеться и раза в неделю уходила а он не захотел от нее от ступиться.

Раз вы дался день когда он не был при ней и решила про себя что должна отказаться от места и для того от ложила разговор со вдовой на вечер, но только вдова к ней была очень расположена потому что она очень верно занималась с ее детьми хоть в Болотограде гувернантка не так ценилась как образованный учитель не так ценилась потому что там не смотрят на знания, там смотрят раз одет в короткий сертук значит учитель он может раз бираться не больше мертвого очень верно один казенный учитель сказал про болотоградцев что им сперва надо самим научиться прежде чем отдавать в учение детей он может явиться злодеем или в коростах или с паршой и утверждать что знает всё по русски и немецки, и французски и латински тут же знает по еврейски гемору с тойсфес и с Магарашей с Магарамом и знает древний Танах так то он говорит и его берут на дикое жалование потому что сам он дикое животное да к тому же еще и свежее потому что болотоградцы любят только свежий живой товар свежего меламеда свежего учителя свежего раввина свежего хазана даже индюка любят свежего на Песах они любят только свежее а вода их может вонять хотя бы прямо г*****, еда пусть будет хоть с червями всё равно вкусная потому что настоящая свежая еда должна стоить денег а настоящий хороший учитель должен брать большую мзду а учительчик берет четверть с того и с ним обходятся как со старым зачерствелым меламедом платят чуть-чуть а если надавить они перегрызут глотку из-за надбавки и вечно говорят что позже а по позже уже будет за упокой что я должна здесь рас сказать так что по правде не хотят они знать и не могут знать почему они тупые скоты только на двух ногах.

Вдова как я и сказала раньше уговорила ее чтобы она осталась у нее в дома она ее уверила что ее сын Хаим не будет уже больше к ней приставать она велела ей дождаться пока Хаим вернется, и тогда она его накажет у нее на глазах часы однако уже пробили двенадцать а Хаима все не было все легли отложив разговор на утро но прошел не один день а Хаим не появлялся дома и вообще не возвращался в город послали письмо в города с которыми он имел торговлю что ни слуха ни духа через две недели с тех пор как он пропал явилась ко вдове молодая горничная кристианка и заявила вдове что ее нужно посадить в тюрьму без всякой жалости но вдова так удивилась что настояла чтобы она успокоилась и рассказала пред историю чего она от нее хочет таких странных вещей кристианка попросила вдову чтобы она позвала гувернантку потому что история которую она расскажет должна ее заинтересовать наша Ханна не заставила себя просить они втроем спокойно сели и кристианка начала следующий рассказ ваш сын вдовы сманил меня из отцовского дома он влюбился в меня и убедил меня что крестится и женится на мне а так как я его тоже любила то я во всем ему поверила убежала от родителей и отдалась ему он меня каждый день дурачил и откладывал со дня на день переход в нашу веру и так тянулось целый год пока я не затяжелела от него и пять недель назад у меня родился ребенок и так как я видела что он меня сильно любил я ему не докучала последнее время чтобы он крестился я просто была счастлива тем что он приходил каждый день ко мне и относился ко мне уже как муж к жене только пару месяцев назад я что-то заметила что мой Хаим переменился начал реже приходить ко мне а когда приходил бывал всегда задумчив но так как я у него не могла вызнать правды я начала крепко следить и узнала что недавно до того к вам поступила гувернантка в которую мой Хаим влюбился и с которой он проводил время а меня он начал избегать а как я его дитя тогда еще носила под сердцем и как я его сильно любила мне пришлось натерпеться сильно я оплакала свои годы молодые что я оставила стариков и что я на такую дурную дорогу ступила но что ж я могла поделать когда пришло время мне разрешиться того дня вечером пришел ко мне милый черный молодой человек еврей и мне рас сказал что мой Хаим сильно в любился в вашу гивернантку и на ней хочет женится а дальше сказал и просил чтобы я держала Хаима крепко в руках потому что меня ему жалко и мое дитя однако же он рас сказал что он эту девицу гивернантку любит и она его тоже любит но он не может к ней приходить потому что Хаим ему перекрыл путь раз и на всегда ко мне пришел Хаим очень озабоченный и тут сказал что хотел бы чтобы я вернулась обратно к моим старикам моей обиды он не желает и кладет мне за мой позор пару сотен кербелей я промолчала а потом попросиила чтобы он пришел через три дня за ответом он уехал а я сразу послала депеш моему брату чтобы он взялся за мою кривду и через три дня приехал Хаим мой брат схоронился под стеночкой Хаим мне снова предложил то же самое что говорил мне три дня тому назад он мне даже сотню набавил сверху унтересовал хорошей костью выбежал мой брат из под стеночки (он военный) выхватил из за пазухи свой пистолет как тут кристианка остановилась посередине вошел табакорез как она его у видела она закричала вот этот молодой человек тот что мне рас сказал что Хаим любит гивернантку вдова очень заунтересовалась ее положеньем и попросила кристианку чтобы она дальше рас сказывала кристианка говорит мой брат хорошо разозлился с того что ваш Хаим сделал меня несчастной он выхватил свой пистолет и за стрелил на смерть моего милого Хаима, (кристианка рукой закрыла лицо и заплакала) вдова больше не кричала мой Хаим умер моего Хаима убили упала со стула и сразу сомлела.

Но давайте пока покинем их и закончим историю про Гитл и табакореза как этот грубый юноша увидел что его жена болеет и ему нужно платить за докторов с рецептами и вдобавок он еще сильно вляпался в нашу невинную Ханну которая не знала что у него есть жена он целиком признался маме как ему горько (он единственный сын у своей мамы) покончить со своей женой потому что она уже хорошенько стоит у него поперек горла она его утешила и сказала что поглядит как дальше ему можно помочь но время было для него слишком долгим он всё не мог успокоиться он не знал за что ему браться как ему поступать в конце концов если он мешает счастью Ханны чтобы ее отец поправил обстоятельства то он не желает за ней никакого приданого пусть только она за него выйдет замуж она ему сказала что через три дня даст ответ потому что придумала что хорошенько выспросит что он за человек и может ли заработать на хлеб и честный ли он человек она напишет ее маме она решила что спросит выходить ли ей за него и если да то пусть приезжает на свадьбу наш табакорез однако очень испугался что со временем Ханна у знает что у него есть жена и сразу ушел домой и просто захотел со своей Гитл поговорить чтобы она взяла у него развод она же ответила что последнее время поправляется и на деется что в течении нескольких недель будет совсем здорова а после она решит брать развод или нет табакорез очень разозлился подбежал к ней толкнул ее на кровать схватил за горло и в один миг придушил всё было тихо ночью никто ничего не знал на утро доктор объявил что жена умерла по причине что у ней лопнул а. н. или она от этого сразу умерла понятно что Ханна про знала про дела табакореза она его про гнала и сразу же уехала к матери домой потому что вдова заболела с горя и умерла на третий день после того как кристианка ей рас сказала что ее сын умер ясно что в Болотограде история разошлась но наружу не вы шла потому что боятся полицию но сколько это стоит денег,.:

КОНЕЦ

eile

1. Фуко. История безумия в классическую эпоху.
2. Marlow. Hero and Leander. (Ужасно.)
3. Грасе д'Орсе. Язык птиц. (Очень скучно про тайные ребусы тайных обществ.)
4. Ф.Йейтс. Джордано Бруно и герменевтическая традиция. Звучит как подражание Гарри Поттеру, но на деле очень толковая книга о том, что большинство не замечает — об увлечениях ренессансных ученых мистикой: кабалой, изумрудными скрижалями и т.п. Русский перевод выше среднего.
5. И.А.Крыцин. Окраины Москвы. М., 2015. Наивные мемуары, изданные Кунсткамерой, приятное чтение.
6. Булычев. Как стать фантастом.
7. Лю Цысинь. (Брошено сразу.)
8. Мари-Од Мюрай. Мисс Черити.
9. Комиксы про Ариоля.
10. Элс Бейртен. Беги и живи. (Приятная мрачная книжка для подростков.)
11. Басни Эрдмана.

Литовские поэты в переводах Анны Герасимовой (анжамбман у Радаускаса)

(Заранее извиняюсь за многословие. Сделав выбор в пользу подробного разбора технических деталей перевода, я решил, что отдавать такой отзыв в журналы вроде «Дружбы народов» бессмысленно, и потому позволил себе писать как попало, без всякого лаконизма.)

Анна Герасимова выпустила две книги, сделанные по одному лекалу — Огнем по небесам/Ugnim ant debesų Герниха Радаускаса (2016) и Metelinga Томаса Венцловы (2017). Обе они воплощают известный принцип Ортеги-и-Гассета «приближать читателя к переводу» новым и остроумным способом — не обширными комментариями к реалиям, а созданием вокруг стихов контекста. Ядро каждой из книг — билингвальное собрание стихотворений (другой подход кажется уже просто недопустимым в новейшее время.) Далее за ним следует избранная переписка, интервью и т.п. — и это образует контекст, облако, внутри которого стихи воспринимаются проще, а место автора в культурном пейзаже становится понятней. Причем отбираются тексты, имеющие отношение к русской культуре, помогающие русскому читателю почувствовать связь с автором.

Я думаю, что это лучшая возможная форма для поэтических переводов и хорошо бы, чтобы отныне все издания иностранных стихов были такими.

Сами стихотворные переводы Герасимовой выглядят цветущим садом в общем хиреющем ландшафте убогого мира стихотворных переводов. Кажется, Герасимова первой обратила внимание на строгость передачи рифмы и последовательно отличает точную рифму от приблизительной, нарочито банальную от оригинальной, затасканную от свежей, составную от грамматической. Это может показаться мелочью, но при педантичном, регулярном подходе следование характеру рифмовки оригинала дает сильный эффект. После чуть ли не векового засилья школы нивелирующего перевода Маршака и Лозинского, такой технический — чисто формальный — прием производит впечатление огромного шага вперед. Также понятно, что такая формальная строгость требует от переводчика большого мастерства и находчивости.

Atrieda rytas traukiniais nerimstančiais, Jo žvilgiai spindi bėgių geležim. Dangus ir miškas ir peronas gimsta čia, Kur buvo vien tik tamsuma graži.

Лучи по рельсам рассылает утро, Его везут ночные поезда. Перрон и лес берутся там откуда-то, Где красовалась только темнота.

Другой прием — перестановка строк при переводе, свободная адаптация синтаксиса — позволяет уйти от банальных рифм, от избитой колеи:

Toli, asfaltų perspektivoje, Šviesioji vienatvėj — žiburys 3. Ir gundo gatvėj žmogų gyvąjį 4. Išdresiruota moteris.

Ночь одиночеством увенчана, Фонарь качается в тумане, 4. И дрессированная женщина 3. Живого человека манит.

Таким образом, переводы Герасимовой удачно сочетают формальный и творческий подход, добиваясь прекрасных результатов на таком сложном, в силу невзрачности, таком герменевтичном, закрытом материале как литовская поэзия.

В конце сборника Радаускаса переводчица дает короткий очерк работы (занявшей 30 лет), причем приводит старые и новые варианты переводов, оговаривает те места, где слишком отступила от оригинала и дает подстрочники тех стихотворений, которые сама считает важными, но перевести не смогла. Всё это располагает к переводчице и внушает доверие, а доверие крайне важно, если читатель вынужден иметь дело с переводом. Вообще говоря, на одном доверии перевод и держится, — это как выбирать невесту/жениха по словесному портрету. И по выбору стихов, по указанию на свои неудачи и удачи, по стилю комментариев — читатель (в моем лице) сразу становится на сторону переводчицы. Видно, что она лично включена в литовскую культуру, компетентна и честна.

Переводы из Венцловы фактически авторизованы самим Венцловой, он читает их на творческих вечерах в Петербурге. Что касается переводов Радаускаса, то позволю себе указать на некоторые в них неточности:

1. Первая — просто смешная мелочь. В стихотворении «Первая ночь» последние строки переведены так:

И, обессилев, сон впустила ты,
И ангел твой на небесах заплакал.

Между тем в оригинале говорится нечто другое:

Užsmerkusi akis, tu nusilpai,
Ir tavo angelas pradėjo verkti.
Смежаются глаза, ты обессилела,
И ангел твой начал плакать.

Первоначальный смысл — потеря девственности — в переводе полностью теряется, причем нового на его место не приходит. Стихотворение, при всем его пейзажном лиризме, названо совершенно недвусмысленно и пуант его как раз приходится на эротическую кульминацию, слегка закамуфлированную мягкой подачей. Тем не менее, героиня обессилела и закрыла глаза не потому, что уснула, а потому, что перестала сопротивляться. Поэтому-то и заплакал ангел — об утрате девичества. Короче, не сон она впустила.

(Я, кстати, думаю, что «ты обессилел(а)» может быть сознательной отсылкой к Исайе 14:10-12, где речь идет о свержении с неба Сатаны: Tu nusilpai kaip ir mes, tapai mums lygus!... Kaip tu iškritai iš dangaus, Liuciferi, ryto aušros sūnau? Kaip tu kritai žemėn, kuris buvai pamynęs tautas? И ты сделался бессильным, как мы! и ты стал подобен нам!.. Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы — Тогда падение Люцифера обыгрывается по сходству с грехопадением Адама и Евы.

Это совершенно не важно, однако сама фраза tu nusilpai совпадает дословно.)

2. Еще одна мелочь: в заглавном стихотворении «Стрела в небесах» заметно ослаблена просодическая структура — оригинал написан пятистопным нерифмованным ямбом только с женскими клаузулами, строфа строится из пяти таких строк и шестой — усеченной до трехстопного ямба с мужской клаузулой:

...Ir stẽbis vaĩkas ir negãli pùtų atskìrti nuõ žiedų̃. ...Ir vìsą vãkarą kraujù užpýlė, Ir nùmirė dienà. ...Strėlė̃ klaujoja tar̃p šaltų̃ žvaigždýnų, Nedrįsdamà sugrį̃žt.

...Ребенок смотрит: яблоневый цвет неотличим от пены. ...Своею кровью затопило вечер, И умер день. ...Стрела блуждает среди звезд холодных, Вернуться не решаясь.

В переводе текст превращается в пятистопный ямб со свободно чередующимися женскими и мужскими клаузулами. И во всех трех строфах в переводе финальная строка расшатана, то это трехстопный ямб с женским исходом, то двухстопный ямб. Тогда так в оригинале автор приложил сознательное усилие, чтобы выдержать строгость как женских клаузул основных строк, так и постоянство закрывающей строчки — для финальной строки стихотворения он намеренно использует усеченную форму инфинитива (sugrįžt), чтобы избежать женской клаузулы, и, напротив, получить мужскую. В сумме мы имеем отказ переводчика от формальной структуры, выбранной и последовательно воплощенной автором.

3. Другой момент, уже системный, — отказ от анжамбманов.

Atsispindėjo kalnas ir šviesi Žaibų srovė, — ir nebebuvo nieko, Kas skirtų man nuo dangaus. Many taip pat atsimuša kalnai ir upės. Ir supas paukštis, ant šakos nutūpęs. Ir plaukia žydros žuvys vandeny Manosios sielos.

И отражали горы и леса И молний полную сверкающую реку. Вот так же отражаются во мне леса и горы, и на ветке птица, И меж землей и небом нет границы, И плещут рыбы в голубом огне Реки души моей.

Подстрочник:

Отображался холм и светлый
Поток молний, — и больше ничего не было,

что отличало бы меня от небес. Во мне
Также отражаются холмы и реки.
И колышется птица, на ветку присевшая.
И плывут голубые рыбы в воде

моей души.

Здесь видно, что из всего нагнетения анжамбманов переводчица оставила только последний, что усилило его эффектность. Но дальше обнаруживается, что отказ от анжамбманов в переводах совершенно регулярный:

Girtuoklis vidury nakties (Jo klauso liepos ir vežikai ir neužmigę katalikai) Daunuoja apie mergeles <...> Jis mašina per snukį duoda. "Daugiau nebenorėsi lot!" Bet auto meta jį į juodą Kalną ir pradeda kvatot.

А пьяница, хоть плачь, хоть смейся Ползет по улицам со скрипом, Поет извозчикам и липам — Поет про девичью красу <...> А он машине бац по роже — Мол, хватит лаять среди ночи! И тут же в лужу он уложен, Машина глупая хохочет...

Пьяница посреди ночи (Его слушают липы и извозчики и недремлющие костелы) поет о девочках <...> Он машине дает по морде. «Больше не захочешь [тут] лаять!» Но авто бросает его в черную лужу и начинает хохотать.

Здесь потеря более чувствительна. Стихотворение «Пьяница возвращается домой» написано в духе городского романса или простых куплетов (А он машины не боится/ и лежа в луже веселится) с синтаксическим параллелизмом, грамматическими рифмами и потому вставка анжамбманов играет роль контраста между внутренним миром пьяного и жестокой реальностью. В переводе же, как мы видим, синтаксический параллелизм возобладал во всем стихотворении, даже там, где разрыв между подлежащим и сказуемым графически подчеркнут вставкой в скобках.

«Поэты или Катастрофа». Сходный случай, всё стихотворение написано гладко, без перебоев и только в последнем куплете, в развязке, вводится анжамбман:

Į juodą naktį sminga peilis Raudonas. Skraido pelenai. Gaisrų pašvaistėj gimsta eilės Ir miršta žmonės ir namai.

Клинком багряным мрак настигнут, Летает пепел в вышине. В огне дома и люди гибнут, Стихи рождаются в огне.

В черную ночь вонзается нож красный. Парит пепел. В зареве пожара родятся строки и гибнут люди и дома.

Можно видеть, что отказ от анжамбмана сопровождается и потерей цветовой четкости (черная ночь/красный нож), а перестановка строк (в других случаях не влияющая на смысл) дополнительно ослабляет развязку, перенося ударение на рождение стихов с катастрофических последствий творчества.

«Ночное свидание»:

Kapuos kvepėjo vos numiręs šienas. Jame klajojo lepūs kvėpalai Moters. Nuo debesio lelijų pienas Tekėjo žemėn, ir vėlai Išgirdę muziką, kuri nutilo, Jie nusigando vienumos...

На кладбище умершим пахло сеном, Там аромат духов бродил легко. Из облака текло потоком пенным Небесных лилий молоко. Но смолкла музыка, и стало поздно, И страх возник из тишины.

Подстрочник:

На кладбище пахло только что умершим сеном.
По нему блуждали изысканные ароматы
женщины. С небес лилейное молоко
текло наземь, и поздней

услышав музыку, которая замолкла,
они [ароматы] спугнули одиночество...

По моим представлениям здесь ажамбманы расставлены в расчете на внезапность введения женской темы (которая в переводе почти утрирована) и дальше они сопутствуют усложнению синтаксиса (коего в переводе тоже не осталось следа).

«Кинохроника»

Staiga susitiko jų akys, Tamsoj prasivėrė plačiau, Ir nieko jisai nepasakė, Ir ji nepasakė. Tačiau Į salę mirtis įvažiavo, Ir numirė visa, tik juodu Žiūrėjo, virpėjo, alsavo Tuo oru ugningu ir juodu, Kur angelas pūtė trimitą...

Она ничего не сказала, И он ничего не сказал. Глаза повстречались с глазами, И въехала смерть в кинозал. И всех без разбору скосила, И только остались те двое И эта внезапная сила Дышать темнотой огневою, Где ангел небесные своды...

Подстрочник:

Вдруг встретились их глаза,
в темноте стало просторнее,
и он ничего не сказал,
и она не сказала. Однако

в зал въехала смерть,
и умерли все, только они двое
смотрели, трепетали, вздыхали
тем воздухом огненным и черным,

которым ангел трубил...

Роль анжамбманов здесь, как отбивок нового витка действия, понятна.

«Военные времена». Приведу их целиком, чтобы показать роль одного анжамбмана закопанного в правильном месте:

Kareĩviai ir kárvės žingsniúoja keliù. Raudónas saulė́lydis šviẽčia prõ dùlkes. Štaĩ paũkščiai praskrìdo tiẽs glúosniu žaliù, Štaĩ gėlė̃s priẽ tãko, geltónos ir smùlkios. Àš stóviu añt kálno, žiūriù ir̃ tyliù, Ir̃ juõkiasi sáulė, užlíejusi vìską Kraujù, ir̃ patránkos važiúoja keliù, Ir̃ kúopos dainúoja, ir̃ šáutuvai blìzga.

Ведут по дороге коров и солдат, Закатом их пыльных поход позолочен. Над рощей зеленою птицы летят, Желтеют цветочки в траве у обочин. И молча смотрю я с холма на закат, А солнце, смеясь, заливается кровью, И катятся пушки, и ружья блестят, И пенье солдат, и мычанье коровье.

Подстрочник:

Солдаты и коровы шагают по дороге.
Красный закат светит сквозь пыль.
Вот птицы пролетели сквозь зеленый ивняк,
вот цветы при дороге, желтые и мелкие.

Я стою на холме, смотрю и молчу,
и смеется солнце, заливая всё
кровью, и пушки едут по дороге,
и полки поют, и винтовки блестят.

Бог с ними, с коровами, забредшими из первого куплета, но «солнце заливает/кровью» — анжамбман, работающий на полную: он обманывает читательское ожидание (вместо «заливает светом»), он выражает авторскую рефлексию — его мгновенное желание дистанцироваться от пейзажной лирики, отказ от заявленного («смотрю и молчу») созерцания, он преломляет ход стихотворения, вводя в описание настоящего пейзажа — будущую кровь, т.е. преображает лирику в эпику.

На этом примере, как мне представляется видны почти все функции анжамбмана в поэзии (в рамках европейской традиции XIX—XX веков). Осталось назвать только одну — анжамбман есть признак модернизма, новаторства. Причем весьма тонкий признак. Анжамбман позволяет, например, модернизировать рифму, не отказываясь от строгости созвучия. По моим ощущениям, поэтика Радаускаса и состоит из таких мелких, технических инноваций, проводимых исподволь, при сохранении классического костяка — приверженности размерам, темам. Ближе всего это к поэтике Ходасевича:

Не люблю стихов, которые
На мои стихи похожи.
Все молитвы, все укоры я
Сам на суд представлю Божий.

На этом месте автор обнаружился в себе лень, а в переводах массу изъянов и решил писание остановить.